Молодой, красивый улан шагнул из гондолы к ней, она тихонько вскрикнула и хотела поспешно скрыться внутри дома, но я умолял принять от меня известие, обещанное и привезенное мною.
Амара очаровательно и лукаво улыбалась, как будто предчувствуя значение этого послания. Я признался покрасневшей и потупившей свои прелестные глазки Амаре в моей пламенной любви к ней. В этом-то и состояло мое известие, сообщенное той, которая, как мне казалось, не без удовольствия прислушивалась к нашептываемым мною словам.
Она мне ответила, что тоже любит меня. С тех пор не проходило вечера, чтобы я не проводил его у балкона возлюбленной. Листья и цветы прикрывали наши свидания. Я любил ее со всей силой моей пламенной души. Казалось, и она с нетерпением поджидала эти очаровательные часы.
Мой отец скоро заметил, что было место, где я приятнее проводил время, чем в отцовском доме, но он не мешал мне. Вскоре я узнал, что и он по вечерам редко бывает дома, что и он, подобно мне, искал развлечений вне дома.
Сестра Жуана жаловалась несколько раз на отца и брата за их невнимание к ней, но потом мало-помалу привыкла к одиночеству. Но мог ли я прожить целый вечер, не видавшись с Амарой? Я был произведен в офицеры, и отец ни в чем не отказывал мне, несмотря на то, что незадолго перед тем он потерпел большие потери. Утонуло несколько его кораблей, и обанкротился один из его иностранных товарищей.
Офицер Мартинец Дорино, слывший среди своих сослуживцев за способного неустрашимого воина, а среди друзей за верного помощника в нужде, любил дочь бедной вдовы все с возрастающей страстью. Часто, среди ночной тиши, стоя на балконе над плескающимися волнами Гвадалквивира, клялись мы друг другу в вечной любви, закрепляя клятвы горячими поцелуями.
Иногда по прошествии часа сладкой болтовни, Амара напоминала юному офицеру, что наступила пора разлуки, отговариваясь тем, что мать и соседи могут заметить их свидания.
Хотя мне было очень тяжело сокращать эти очаровательные часы, но никогда в душу мою не западало ни малейшее подозрение. Как мог я не верить Амаре, этому чистому существу, когда она так мило клялась мне в верности своими прелестными устами. Я уступал ее настоятельным просьбам, прощался с ней, и садился в гондолу, долго еще махая платком. Она же с любовью глядела мне вслед.
Я всей душой привязался к этой девушке. Чувствуя себя не в состоянии изменить ей, даже помышлять об иной красавице, я не мог допустить мысли, что Амара способна была изменить мне.
Но несмотря на все это, она в последнее время казалась рассеянной и холодной. Когда я с любовью упрекал ее, она как-то иначе уверяла меня, что любит по-прежнему. Но я все еще извинял ее во всем, все еще искал и находил оправдания происшедшей в ней перемене, всегда ограждая ее от подозрений.