Он обернулся к плахе и, став на колени, твердо и мужественно положил на нее свою обнаженную шею. Вермудес открыл красный футляр, сверкнула сталь топора, в воздухе послышался свист. Еще секунда, и голова Леона покатилась по черному сукну к ногам свидетелей, кровь брызнула на мостовую площади. Мужчины и женщины, лихорадочно возбужденные геройской смертью Леона, обмокнули в нее свои платки.
Пришла очередь Борзо, его спокойствие и твердость духа могли цениться еще выше, потому что на его глазах свершилась казнь, страх перед которой способен поколебать самую железную волю. С удивительным самообладанием он воскликнул громко:
-- Я прощаю тебя, Эспартеро! -- и положил голову на плаху.
Последние его слова до глубины души потрясли Серрано, Прима и Олоцагу. Они выразительно переглянулись.
Голова Борзо также отсеклась с первого удара: старый Вермудес был мастером в своем деле.
-- Ну, теперь мы на многое можем смотреть совершенно спокойно, -- сказал Серрано, когда они сходили с эшафота. Прим и Олоцага молча кивнули на это головой.
Толпа разошлась медленно, но на Пласо Педро долго еще раздавались крики:
-- Слава Леону и Борзо, долой их судей, долой Эспартеро!
АЛХИМИК ЗАНТИЛЬО
Несколько дней спустя, вечером, молодая королева Изабелла стояла в своем будуаре перед хрустальным зеркалом в золотой раме, и намеревалась одеться в великолепное платье при помощи маркизы де Бевилль. В глубине комнаты старая дуэнья [умудренная житейским опытом женщина, наблюдающая за поведением и нравственностью девушки] Марита, всегда любившая во всем сомневаться, на все возражать, покачивала головой.