Он лежал неподвижно, не слыша ни вздохов, ни жалоб, которые вырывались из уст замученных или приговоренных несчастных, томившихся в окружавших его подвалах.
Слуги Мутарро сунули ему хлеба и воды. Но и на следующий день Аццо почти не дотронулся ни до чего.
Понемногу он стал приходить в себя и припомнил, в каком чудовищном преступлении его обвиняли, схватив в развалинах Теба: его выдавали за вампира и притащили на суд инквизиции, не признававшей невиновности.
Цыган с возрастающим ужасом ожидал появления шпионов и допросов отвратительных судей. Он слышал их шаги, глухо раздававшиеся в подземельях, их грубые шутки, слышал, как они уводили заключенных на пытки и как приносили назад полумертвых. До его ушей доносились жуткие стоны, и он знал, что ему самому придется перенести подобные страдания и муки.
Когда же проходили дни за днями, недели за неделями, а палачи все еще не приходили за ним, уши его привыкли к этим жалобам, а глаза к темноте. В его норе было так темно, что он не знал, когда сменялись день и ночь.
Аццо мужественно и спокойно переносил свою долю. Он вспомнил об Энрике. Ее образ как утешение возник в больной душе бедного Аццо. Его бледное, больное лицо озарилось отрадной улыбкой, когда ему показалось, что Энрика, этот ангел небесный, с которым он жил такое короткое время, опять предстала перед ним. Да, если бы ему сказали, что для того, чтобы увидеть ее, ему придется перенести еще больше страданий, он радостно решился бы на все и легко предался бы своей доле -- ради Энрики он не пожалел бы ничего!
-- Где-то ты теперь? -- шептал он. -- Ведь я отыскал твоего ребенка. Меня оторвали от него! Ах! Если бы я мог возвратить тебе твою дочь!
В эту минуту по коридору раздались шаги. Аццо не обратил на них внимания.
-- Я все перенесу, чтобы только опять увидеться с тобой, -- сказал он, простирая руки, как будто Энрика стояла перед ним.
Но вдруг ключи зазвенели у его дверей. Он вскочил: "Неужели его потащут на суд?"