-- Сжальтесь, любезный господин, меня заставила нужда! -- воскликнул толстый человечек с хитрыми, блестящими глазами.
-- Ах ты негодный вор, у тебя сию минуту выпали серебряные деньги из кармана, какая же нужда? Кто ты такой?
-- Меня зовут Кларетом; не отводите меня в суд!
-- Проклятый погонщик, я тебе голову сверну!
-- А я клянусь вам сделаться благочестивым человеком, и ничто не побудит меня опять к воровству, только смилуйтесь, пустите меня! -- просил косой и скорчил такую несчастную физиономию, что наконец разносчик, которому он отдал из-под своей куртки украденные у него платки, освободил его, дав ему пинка на дорогу.
Такие сцены сплошь и рядом случались в трактире "Рысь" и в его окрестностях, но зато хозяин, находившийся в приемной комнате трактира, имел наготове все нужное, чтобы в случае необходимости энергично выгнать вон и избить до синяков кого-нибудь из неугодных постояльцев.
Он все видел и слышал, даже когда казалось, что он ни на что не обращает внимания, и, до поры до времени, позволял каждому делать, что ему угодно, лишь бы он исправно платил и не затевал скандал. Даже с его двумя стройными дочерьми выгодные постояльцы могли позволять себе все: что за дело ему было до этого?
Не позже чем сегодня он подслушал важный разговор, который вел какой-то человек, одетый в черное, с двумя другими, уже созревшими для виселицы. Но этот молодой человек с рыжей бородой и бледным лицом заказал три бутылки вина -- следовательно, имел право говорить о чем угодно со своими оборванными плутоватыми спутниками. Из их разговора хозяин понял, что молодой человек принадлежал к шайке кар-листов и имел поручение от генерала Кабреры шпионить и вербовать волонтеров в Мадриде.
Что ему было за дело до человека с рыжей бородой, когда он звонкой монетой заплатил за свое вино, да еще и не допил его. Как хороший хозяин, он был обязан одинаково приветливо принимать всех: и слуг, и господ, и приверженцев королевы, и сторонников дона Карлоса -- если только они аккуратно платили. Молодой человек в черном просидел до позднего вечера в трактире, потом вдруг скрылся.
Вверху, в низенькой просторной комнате, расположились цыгане на соломе, постланной на скорую руку. Князь и старая Цирра пошли в город по делам. Цыгане лежали вдоль стен: некоторые спали, некоторые курили, Думая о чем-то своем. Аццо лежал со скрипкой в руках, задумчиво глядя на стоявшую возле единственного окна Энрику. Мысль о том, что она хотела расстаться с ними по прибытии в Мадрид, не давала ему покоя. В глубине комнаты, неподвижно, как статуя, стояла пышная фигура страдающей Аи. Она скрестила на груди свои прекрасные, округлые руки, которые всегда закрывала с загадочной старательностью, и смотрела на дикое, страстное лицо оборванного княжеского сына, не спускавшего своих блестящих глаз с красавицы, пленившей его сердце.