Рамиро увидел это. Он понял все и бросился дону Олоцаге на грудь.
-- Рамиро, сын мой! -- шептал глубоко взволнованный Олоцага, покрывая поцелуями лицо плачущего юноши.
До глубокой ночи отец и сын просидели в зеленом зале.
Через несколько недель во дворце Тюильри намечался большой прием, приглашения на который удостоились испанский посол и его гости, Прим и Рамиро, предварительно представленные императорской чете. Это было одно из тех придворных празднеств, где император и его супруга имели случай одним показать свое расположение, другим дать почувствовать свою холодность. Эти приемы, которым тотчас же придавалось политическое значение, давали богатую пищу журналистам для различных предположений и домыслов.
В ослепительных по роскоши залах дворца собралось блестящее общество.
Здесь были министр Тувнель, английский посол лорд Коулей, дон Олоцага, герцог Граммон, маркиз де Бомари, несколько генералов и офицеров, среди них Прим и молодой Рамиро, который чувствовал себя немного неловко в придворном обществе.
-- Да, многоуважаемый дон Олоцага, -- говорил Тувнель, французский дипломат, входя с испанским послом в маршальский зал, -- состояние мексиканских дел требует, чтобы правительство, наконец, обратило должное внимание на бесчисленные жалобы тамошних французов.
-- Положение этого государства, несомненно, не такое, каким бы нам хотелось его видеть.
-- Представьте себе, что там остаются без внимания все жалобы и французских, и английских, и испанских подданных. Уже не один раз мы получаем материалы, в которых мексиканское правосудие выступает в весьма невыгодном свете.
-- Это меня удивляет.