-- И ты никогда больше не вернешься? -- спросил Сади своего друга, прощаясь с ним на платформе.
-- Не думаю, Сади, но, несмотря на это, я надеюсь снова увидеться с тобой, -- отвечал Зора. -- Если ты последуешь моему совету, то также уедешь, потому что, мне кажется, ты достаточно испытал на себе неблагодарность, и боюсь, что если ты останешься, то тебе придется еще немало испытать ее. Ты сам рассказывал, что едва избежал смерти, и хотя враги сохранили тебе жизнь, но это только пугает меня, и, мне кажется, Гассан прав, говоря, что ему и тебе предстоит мрачное будущее, если вы не устраните людей, стоящих теперь во главе правления.
-- Я еще не отказался от мысли быть полезным моей родине, Зора, но даю тебе слово, что в тот день, когда я увижу, что мне здесь ничего не остается делать, тогда я с тяжелым сердцем, но все-таки оставлю эту страну, до тех пор я останусь здесь и не остановлюсь ни перед какими жертвами.
-- Да хранит тебя Аллах! -- заключил Зора этот разговор и, дружески простившись с Сади, сел в вагон.
В ту минуту, как Сади хотел выйти из вокзала, к нему подошел нищенствующий дервиш, голова которого была плотно закутана в капюшон.
Сади не любил дервишей, но, подумав о нищете большинства из них, хотел бросить ему несколько мелких монет.
Лаццаро, так как это был он, быстрым взглядом убедился, что он один с Сади. Минута была удобной для выполнения его плана мщения.
-- Одно слово, паша! -- сказал он, когда Сади хотел пройти мимо.
-- Вот тебе! -- отвечал Сади, бросая ему деньги.
-- Благодарю! Я знаю, что ты добр, паша...