Вот и наша клеть ко дну полетела. Каких-нибудь две минуты скользила она вниз. Перед самым дном все больше замедляла она движенье. Вот мелькнул один проход, это уже выработанный участок. В середине колодца кромешная тьма. Если бы не лампочка -- рядом товарища не увидать. У конца пути слабый свет снизу. Тише, стоп. Вот и вход в адские обители, боковые коридоры. Сигнальщик в непромокаемом костюме, черный, как монах-затворник, в капюшоне, подошел и сверкает равнодушными глазами. Открыл клеть, а вода сверху хлещет, как из ведра, ливнем, потоками по стенам колодца падает на ящик и вниз. Колодезь идет глубже тех катакомб, где мы высадились, саженей на 15 -- 20. Там собирается вся вода из шахты. У входа в шахту ярко светит электрический свет. По воде бегут с угрюмыми лицами рабочие, а тут вагонетки одна за другой с помощью электричества по бесконечному канату тянутся со всей шахты к стволу. Мрачны, сыры и темны проходы шахты. Под ногами хлюпает грязь, как в осеннюю непогодную ночь. Воздуху нет. Он подается сверху по трубе, которая идет возле ствола. В подземных коридорах дует сильный ветер, а проходов тут -- конца нет. Все темные, глухие, электричество только около ствола, около машин и еще в некоторых важных местах. Все остальное во мгле. Лампочка чуть мигает. Хрипят вагонетки. Звякают, лязгают глухо, звуки родятся и тут же умирают.
-- Эй, берегись, вагонетки идут, -- кричит из тьмы рабочий.
С хрипом ползут они... Вглядываюсь и вижу -- кто-то измазанный. Ранен. Пришибло сверху камнем по голове, ждет, когда поднимут и отвезут в больницу. Часты здесь несчастные случаи. Где-нибудь ступил неосторожно, задели лохмотья одежды за вагонетку и кончено, как будто и не жил на свете.
Какие длинные проходы! Километра по три, по четыре, продольные и поперечные.
Снова мысли о тайге непрошенно в голову лезут. Никогда я не думал прежде об изнурительности труда шахтера. Непроходимая тайга пленом казалась... А вот сейчас -- в темных, грязных коридорах песней колыбельной представляется мне шум столетних сосен под белою пылью метелей...
По стенам все деревянные столбики, столбики, один возле другого, а сверху слеги, чтоб не осыпалась земля. Иди и зорче оглядывайся. Местами крепи прогнили. Слеги изогнулись, камни висят, выпучились. Не доглядел и -- хлоп головой о выступ. Гляди и под ноги, а то запнешься. По низким проходам, нужно идти скорчившись в три погибели, а в гору еще тяжелее подниматься, да и душно. Чем дальше от ствола, тем меньше воздуха. Он расходится по всем ходам, насыщает забои (забой -- место в котором рабочий киркой выбивает уголь) через маленькие трубы, проложенные по четырехугольным каналам. По этим ходам уж совсем никак нельзя идти, можно только на карачках ползти. Ползет туда рабочий, разбивает камни, откапывает глину, ставит маленькие столбики -- подпорки и доски сверху. Обратно раком выползает. Повернуться нельзя, можно только пятиться. Нагреб, наколупал камня и, как крот, лапами, ногами и руками выгребает его оттуда. На лопате или на санках, пятясь задом, нужно тянуть груз десятки сажен. Мышиные норы, а человек -- крыса. Земля и камень в темной бездне тепленькие, как будто на печке отогревались. Чем глубже, тем теплее земля. А на глубине десятков верст камни и глина растоплены, как руда в домне, или сало в поварешке.
Забой
Вот проход к забоям, низкий, сырой. Свеже-выбранная земля только что подперта стойками. Тут аршинный слой угля. Сидят трое полуголых, черных, как арапы, рабочих. Чахлые лица обливаются потом. Глаза мутны от пыли, налиты кровью. На пот оседает угольная пыль, ест тело. Штаны и лапти в грязи. Воздуху мало, жара. Удушливый, пропитанный вредными газами, воздух давит легкие. Кровь чугунной бадьей бьет в виски. Кирки зловеще сверкают при слабом свете трех маленьких, как лампадки, фонарей.
Про эти ужасы слышал я там, наверху песню местного рабочего -- поэта: