День этот славен многими подвигами.
Красноармеец Цховребов, человек с прекрасной и сильной душой, ворвался в немецкий окоп, застрелил четырех немцев и, раненный, продолжал бороться. Пятого немца он зарубил лопатой.
Узнав об этом подвиге, я отправился разыскивать Цховребова. Нашел его на операционном столе в санбате, помещавшемся в разбитой школе. Операция была закончена, но разорвавшийся вблизи снаряд снова ранил героя. Хирург, даже не удивившись, вновь принялся штопать живое тело человека, стиснувшего зубы от боли.
Врач рассказал мне о смерти одного моряка-грузина.
— Понимаете, умирает при полном сознании и говорит: «Я умираю счастливой смертью: вижу перед глазами свою родную Кахетию…». Сказал еще несколько слов, которых я не разобрал, и умер.
К вечеру перед нашими боевыми порядками залег немецкий полк с оружием в руках, но этот полк был уже основательно потрепан.
Настала ночь. К берегу стали подходить вражеские катеры, рассчитывавшие, что у нас их примут за свои.
Два катера успели причалить. Высадившиеся немцы, попав под наш огонь, сбились в кучу, стали кричать, чтобы их взяли обратно, и были немедленно расстреляны нашим пулеметным огнем. Остальные суда, обозленно обстреляв поселок из крупнокалиберных пулеметов, ушли в море и там до рассвета вели бой с советскими катерами, не пуская их к нам на помощь.
Всю ночь при свете коптилки писал я корреспонденцию о дне втором.
На полу в сене спал разведчик Виктор Котельников. Он храпел на весь подвал, и дыхание было таким сильным, что пришлось подальше убрать коптилку, чтобы она не погасла.