Отъ Елены Дмитріевны Храбриной къ Графинѣ Екатеринѣ Александровнѣ Тихомировой.
Уѣздный городъ ****......
Милостивая Государыня
Графиня Екатерина Александровна!
Не знаю, какъ собраться съ духомъ, чтобы писать къ вамъ!-- И горесть, и сожалѣніе, и досады, всѣ чувства, вмѣстѣ соединились въ сердцѣ моемъ! Я не рѣшилась бы, можетъ быть, и открыть вамъ здѣшнихъ, совершенно неожиданныхъ, для меня происшествій, еслибъ Елизавета Сергѣевна не требовала сама настоятельно, чтобы я Васъ обо всемъ увѣдомила.
Какъ можно было думать, чтобы человѣкъ, который жилъ, дышалъ, казалось, одною добродѣтелью, на смертномъ. одрѣ измѣнилъ правиламъ своимъ; чтобы человѣкъ, проповѣдывавшій всегда твердость и великодушіее, человѣкъ, гордившійся, тѣмъ, что можетъ управлять страстями своими, передъ послѣднимъ, издыханіемъ содѣлался низкимъ рабомъ ихъ!
Но нѣтъ, я заблуждаюсь.-- Любрсердовъ палъ не теперь, когда угасаетъ уже въ немъ послѣдній лучъ жизни, онъ палъ еще тогда, какъ въ полномъ цвѣтѣ силы и мужества могъ онъ налагать законы страстямъ своимъ! тогда, какъ всѣ чтили добродѣтель его и поставляли примѣромъ благородной твердости и терпѣнія!-- Ахъ! Я напрасно виню его, одно приближеніе смерти могло исторгнуть, изъ устъ его признаніе чувства, которое вѣроятно осталось бы навсегда, сокрытымъ въ глубинѣ души его!-- О, сколь жалокъ человѣкъ, если и лучшій изъ нихъ во всѣ минуты жизни своей самъ на себя походить не можетъ!
Приступаю къ горестному повѣствованію, сильно оскорбляющему меня! О еслибъ я, могла, сокрыть, и отъ самой себя, что Елизавета раздѣляетъ чувство, снѣдающее Любосердова!
Больной, видимо слабѣлъ; лѣкарь, просилъ, чтобы послали за операторомъ; мужъ мой, не теряя ни минуты, опять поскакалъ въ Губернскій, городъ.-- На третій день Любосердовъ былъ уже почти безъ надежды, хотя въ твердой памяти, и сохранилъ еще довольно силъ. Лѣкарь почелъ нужнымъ объявить, ему объ опасности его положенія, это происходило при мнѣ; слова опасность и смерть, казалось, оживили Любосердова: томная радость блистала въ глазахъ его. Если такъ сказалъ онъ, если все должно для меня кончиться, то благодарю Всевышняго, что Онъ призываетъ меня къ Себѣ, прежде, нежели я содѣлался совершенно недостойнымъ. Его неизреченнаго милосердія! -- Долго ли я, могу еще прожить?-- Лѣкарь, отвѣчалъ, что если онъ проживетъ до будущаго, вечера, то онъ можетъ еще надѣяться спасти его.-- Тогда Любосердовъ просилъ, чтобы дали ему чернильницу, перо и бумагу; онъ и до этаго еще пользовался минутами, въ которыя возвращалась ему часть силъ его, чтобы писать, наединѣ; велѣлъ также послать за присудствующими и за Священникомъ! Я вышла; что первое встрѣтилось глазамъ моимъ?-- Елизавета, лежащая безъ чувствъ; я не могла никого позвать, опасаясь открыть другимъ, силу горести ея; съ трудомъ перенесла я ее въ отдаленную комнату. Едва открыла она глаза: ахъ! и такъ онъ умретъ! воскликнула она. Боже! продолжала она, кинувшись на колѣна, спаси меня!-- Я силилась поднять ее, но она упала къ ногамъ моимъ и рыдая, говорила мнѣ: Оставьте, оставьте меня; вы не знаете, кого хотите, утѣшать! Бѣгите отъ меня! Я не та, которую вы знали; я люблю его, я страстно его люблю! -- Елизавета! сказала я ей, что ты дѣлаешь? опомнись! Не уже ли ты хочешь быть на ряду съ тѣми презрительными твореніями, которыя обществу служатъ посмѣшищемъ?-- Ахъ браните меня, сказала она, но, не презирайте; минута отчаянья, изступленія открыла вамъ тайну! Помогите мнѣ, защитите меня отъ себя самой, или лучше забудьте то, что вы отъ меня слышали!-- Она плакала у ногъ моихъ; слезы мои лились градомъ, и я не находила словъ, чтобы утѣшить несчастную!
Между тѣми Судья пріѣхалъ; я оставила Елизавету, и проводила его къ больному. Любосердовъ съ твердостью началъ сказывать свое завѣщаніе, которое впрочемъ ничего важнаго въ себѣ не заключало; душеприкащикомъ назначалъ онъ моего мужа; приказывалъ отпустить на волю нѣкоторыхъ изъ своихъ людей, и наградить ихъ деньгами; имѣніе же оставлялъ, законнымъ по себѣ наслѣдникамъ. Между тѣмъ я ушла къ Елизаветѣ; она плакала; я почитала нужнымъ ее утѣшать. Милая Елизавета Сергѣевна! говорила я ей, благодари Бога, что избавляетъ тебя отъ раскаянія, которое было бы неминуемымъ послѣдствіемъ несчастной страсти; эта страсть день ото дня усиливалась бы, и частыя твои свиданія съ Любосердовымъ, не говорю, довели бы тебя до какого нибудь проступка, но часъ отъ часу заставляли бы тебя болѣе и болѣе ненавидѣть обязанности жены, ненавидѣть и самаго своего мужа: тогда, скажи, чѣмъ бы ты вознаградила утрату спокойствія и чистой совѣсти, которыми ты, по крайней мѣрѣ, до сихъ поръ наслаждалась?-- Правда, правда, говорила Елизавета, но ручьи слезъ ея доказывали, что мои утѣшенія не достигали: до ея сердца.