Была темная ночь: Петръ Петровичъ едва могъ различать предметы. Въ степи гудѣлъ вѣтеръ; вдали реѣѣло море. Какъ гигантскіе страшные науки мчались проносились мимо Горбатова большими скачками -- перекати-поле, исчезая одно за другимъ въ ночной синевѣ.
-- Ну, ночь! ворчалъ Горбатовъ, съ трудомъ шагая по сыпучему песку, безъ всякаго признака растеній; а тутъ еще въ добавокъ обшаривай карманы утопленника... Дѣло пренепріятное. Все это, пожалуй, и ни чего, лишь-бы мнѣ найдти у него свои бумаги -- вотъ что! Не сдѣлай я этого сегодня, то завтра ужъ будетъ поздно: нашъ приставъ навѣрное не побрезгаетъ обыскать карманы утопленниковъ.
Прибой и раскаты волнъ становились все слышнѣе и слышнѣе. Петръ Петровичъ началъ спускаться по извилистой тропинкѣ съ крутаго берега, цѣпляясь постоянно за терновникъ и сухія вѣтви дикихъ грушъ. Онъ былъ до того занятъ своими мыслями, что даже и не замѣтилъ въ темнотѣ двухъ человѣкъ, исправлявшихъ что-то у одной изъ лодокъ: это были Филька и Ѳедоръ Бунчукъ.
-- Филька, а Филька -- гляди: что это?
Бунчукъ толкнулъ локтемъ Фильку и указалъ на крутой берегъ, съ котораго осторожно спускался Горбатовъ; въ рукахъ его шатался зажженый фонарь.
-- Ѳедька, весла въ лодкѣ?
-- Въ лодкѣ.
-- Спрячься на кормѣ.
-- А ты?
-- Я останусь здѣсь: растянусь на берегу утопленникомъ... тише!