-- Поедет, поедет! -- отвечала жена и окончательно вытолкала своими сильными руками мужа за порог.
-- Поторапливайся, -- сказал Кирилла, проходя мимо Лагутки. -- Кабы поспеть: лошади-то заморенные.
Лагутка остановился среди двора в раздумье: вором не бывал, вырвалось у него давеча нечаянно, помимо воли. Да, он не был вором. Плох он был, Лагутка: и не хозяин, и не работник, а вором не бывал. Но он не знал этого раньше и только сейчас, когда ему предложили сделаться вором, он понял, что им он никогда не был. Простоват был Лагутка, свое упустит, проротозейничает, а вот этого не бывало.
Он стоял в тяжелом и тупом раздумье, не знал, что делать. В ушах звенели слова жены: не околевать скотине, не идти нам по миру... Слушайся добрых людей, коли бог умом обидел... Да, сосед Кирилла глупому не научит. Не околевать скотине. Сено наше. Нешто хозяин в своем добре не волен?
И вместе с тем что-то противилось в нем, что-то связывало его по рукам и по ногам, мешало воле. На дворе стоял мороз, поднимался ветер, поземка, но у Лагутки весь лоб под шапкой был в поту.
Машинально, как в полусне, он шагнул под лопаз, ощупью добрался до коровы и чуть не упал, споткнувшись об нее. Она опять лежала и не ела. Охапка соломы лежала возле нее нетронутая. Лагуткино сердце сжалось. Помрет...
"Сенца бы", -- промелькнула привычная мысль. И вдруг с поразительною яркостью в мозгу его возникла картина: на лопаз свалено сено. И лагуткин мерин, корова и овца так и подъедают его, -- не надаешься. И для этого стоит только запрячь мерина и попросить брательника подсобить поднять омет...
Лагутка метнулся от коровы. Быстро, как никогда не ходил, прошел он на улицу, потом в отцову избу.
-- Дверь-то, дверь затворь, шутоломный, -- крикнула мать на Лагутку. -- Избу выстудишь.
Машинально, по привычке повиноваться, он затворил дверь и стоял, растерянно глядя на ужинающих.