Изъ вышеизложеннаго слѣдуетъ, что комедія древнихъ, за рѣдкими исключеніями, имѣла народно-бытовой характеръ. Эта народная стихія не только не изсякла въ комедіи въ средніе вѣка, но даже спасла ее отъ полнаго разобщенія съ жизнію въ эпоху псевдоклассицизма, что, какъ мы видѣли, случилось съ трагедіей.
Въ исторіи русской комедіи замѣчательны четыре года: въ 1783 г. явился "Недоросль" Фонъ-Визина, въ 1797 г.-- "Ябеда" Капниста, въ 1831 г.-- "Горе отъ ума " Грибоѣдова и въ 1836 г. "Ревизоръ" Гоголя. Названныя пьесы сдѣлались краеугольными камнями нашего комическаго театра. Въ послѣднее время лучшія комедіи принадлежатъ Островскому.
§ 55. Разборъ двухъ-актной комедіи Островскаго: "Въ чужомъ пиру похмелье ". Титъ Титычъ Брусковъ, главное лицо комедіи, мальчишкой былъ привезенъ въ Москву изъ деревни и "на всѣ четыре стороны безъ копейки пущенъ". Что онъ прошелъ трудную школу нищеты, униженія и много крупныхъ и мелкихъ надувательствъ принялъ на свою совѣсть, прежде чѣмъ нажилъ капиталъ и въ купцы вышелъ,-- это понятно и безъ авторскихъ разоблаченій. Всѣмъ благосостояніемъ своимъ обязанный себѣ самому, возросшій на деспотизмѣ купеческихъ нравовъ, Брусковъ выработался въ темнаго и хищнаго самодура: бывало, обидитъ человѣка, да потомъ за безобразіе и заплатитъ. Впрочемъ, Титъ Титычъ, какъ всѣ вообще выскочки, очень трусливъ: его "на пустомъ спугнуть можно". Зато въ своей семьѣ, гдѣ никто не смѣетъ перечить его дикому нраву, онъ -- безграничный деспотъ: "топнетъ ногой, скажетъ: кто я? Тутъ ужъ всѣ ему въ ноги должны, такъ и лежать, а то бѣда". Его супруга, Настасья Панкратьевна, пикнуть предъ нимъ боится: "Что прикажете, Китъ Китычъ?" "Слушаю, Китъ Китычъ!" -- вотъ и весь ея сказъ. Изъ двухъ сыновей Брусковыхъ одинъ, Купидоща, сдѣлался дурачкомъ отъ тятенькиныхъ колотушекъ въ голову и былъ водворенъ на кухнѣ, чтобы гостямъ не было зазорно. Несчастной малый отводитъ душу крѣпкимъ табачнымъ куривомъ, посѣщеніемъ театральнаго райка на выпрошенные гривенники, да иной разъ на клиросѣ поетъ баса, благо у него голосъ зычный, "словно изъ ружья выпалитъ". Послѣднему дарованію и своей пришибленной наружности Купидоша былъ обязанъ ролью безплатнаго шута въ родительскомъ домѣ: онъ забавляетъ своихъ домашнихъ, а также и гостей -- ломаньемъ "по-театральному"... Другой сынъ, Андрей -- красивый, смышлёный и добросердечный юноша, первый помощникъ отца по фабрикѣ. Но и онъ наплаваться не можетъ на свою долю горькую, что "крылья у него обрублены, уродомъ его сдѣлали, а не человѣкомъ". Когда онъ помоложе былъ,-- захотѣлъ учиться, просился въ Коммерческую Академію; отецъ запретилъ. "Вы думаете,-- говоритъ Андрей,-- онъ не знаетъ, что ученый лучше неученаго; только хочетъ на своемъ поставить. Одинъ капризъ, одна только амбиція, что вотъ я неученъ, а ты умнѣе меня хочешь быть" (I, 4). Въ этомъ случаѣ и Настасья Панкратьевна въ глубинѣ души одобряла поведеніе мужа: ей почему-то всегда казалось, что ученый сынъ пересталъ-бы ее уважать. Въ паукѣ она не видитъ корысти: вонъ сосѣдка отдала сына учиться, а онъ глазъ и выкололъ...
Яркій контрастъ съ Брусковыми представляютъ отецъ и дочь Ивановы,-- Иванъ Ксенофонтычъ и Лизавета Ивановна. Тепло и задушевно изобразилъ авторъ этихъ симпатичныхъ, скромныхъ тружениковъ. Иванъ Ксенофонтычъ, отставной учитель, перебивается съ дочерью-невѣстой Трошевымъ пенсіономъ да уроками изъ-за куска насущнаго хлѣба, стоически встрѣчая недвусмысленныя насмѣшки надъ своей "непокрытой бѣдностью" и ветхимъ, поношеннымъ платьемъ. Правда, Иванъ Ксенофонтычъ нѣсколько страненъ", весь свой вѣкъ проведя за любимыми книжками, Плутархомъ и Гораціемъ, онъ и въ 60 лѣтъ былъ настоящимъ младенцемъ, не зналъ ни жизни, ни людей. И если онъ однажды говоритъ дочери, будто у него за книгами "душа зачерствѣла", то это не болѣе, какъ самообманъ; онъ еще удивительно молодъ душою: иной разъ, затолкуясь съ ребятишками на урокѣ, забудетъ, бывало, что и Лизаныса давно поджидаетъ его къ чаю, что и ему пора-бы успокоить свои ветхія кости, наболѣвшія за трудовой день.
Благодаря одному непредвидѣнному случаю, Ивановы приплатились горькимъ похмельемъ на пиру Тита Титыча Брускова.
Андрей, хаживая къ учителю за книгами, влюбился въ Лизавету Ивановну, хотя та къ нему равнодушна и обращается съ нимъ даже нѣсколько покровительственно, какъ съ молодымъ человѣкомъ "такъ себѣ" и очень необразованнымъ. Межъ тѣмъ Титъ Титычъ, ничего не подозрѣвая о похожденіяхъ сына, вознамѣрился женить его и уже пріискалъ невѣсту съ капиталомъ: "Тысячъ триста серебра денегъ, рожа, какъ тарелка -- на огородъ поставить, воронъ-пугать,-- жалуется Андрей Лизаветѣ Ивановнѣ: Я у нихъ былъ какъ-то разъ съ тятенькой, еще не знамши ничего этого. Вышла дѣвка пудовъ въ пятнадцать вѣсу, вся въ веснушкахъ; я сейчасъ съ политичнымъ разговоромъ къ ней: "чѣмъ, говорю, вы занимаетесь?" Л, говоритъ, люблю жестокіе романсы пѣть. Да какъ запѣла, глаза это раскосила, такъ-то убѣдила народъ, хоть взвой, на нее глядя. Унеси ты мое горе на гороховое поле!" (I, 4).
Въ отчаяніи отъ навязанной отцомъ невѣсты, Андрей однажды зашелъ къ Аграфенѣ Платоновнѣ, вдовѣ губернскаго секретаря, квартирной хозяйкѣ Ивановыхъ, и, рыдая, признался ей въ своемъ горѣ и любви къ Лизаветѣ Ивановнѣ. Аграфена Платоновна, жалѣя своихъ квартирантовъ, а также въ простотѣ душевной полагая, что можетъ оказать имъ неоцѣненную услугу, уговорила охмелѣвшаго Андрея подписать форменную расписку въ томъ, что онъ "обязуется жениться на дочери титулярнаго совѣтника, дѣвицѣ Елизаветѣ Ивановнѣ Ивановой". Устроивъ все это безъ вѣдома жильцовъ, она показала расписку Титу Титычу, вломившемуся къ ней по слѣдамъ Андрея, и пригрозила ему, что-де учитель предъявитъ документъ въ судъ, если онъ, Брусковъ, немедленно не заплатитъ три тысячи цѣлковыхъ. Торговались и поладили на тысячѣ рублей. Брусковъ не спѣша отсчитываетъ деньги, прячетъ въ карманъ расписку и только тогда разражается цѣлымъ потокомъ брани: "Разбойники, грабители!... Обманули мальчишку, дурака, опутали, а съ отца деньги взяли. Честно это, благородно? А еще благородствомъ похваляетесь!..." На эту сцену входятъ Иванъ Ксенофонтычъ, возвратившійся съ уроковъ, и Лизавета Ивановна. Возмущенный нахальствомъ незваннаго гостя, старикъ гонитъ его вонъ изъ квартиры. Брусковъ, по обыкновенію, пассуетъ, и уходя, уже въ дверяхъ, кричитъ, что теперь онъ никого не боится: "Вотъ она, бумага-то, здѣсь въ карманѣ. Разбойники, грабители!" Иванъ Ксенофонтычъ понять не можетъ, что все это значитъ, допрашиваетъ хозяйку и узнаетъ наконецъ о злополучной распискѣ. Онъ и дочь, какъ громомъ, поражены, видя себя замѣшанными въ какую-то грязную исторію по милости глупой женщины. Куда имъ дѣваться отъ оскорбленій, грубости и невѣжества? Одно спасеніе -- уѣхать скорѣй, но это -- послѣ; теперь-же старикъ пойдетъ въ Брускову и выкупитъ расписку, выкупитъ безчестіе своей дочери.
Второй актъ переноситъ насъ въ квартиру Брускова. Титъ Титычъ вернулся домой темнѣе ночи. Злость душитъ его при одной мысли, что онъ, Брусковъ, обруганъ и выгнанъ "дрянью учителишкой"... Нѣтъ, погоди! дешево съ нимъ не раздѣлаются. Онъ кличетъ Захарыча, отставного стряпчаго, посмѣшище для рядныхъ лавочниковъ и уличныхъ мальчишекъ, и велитъ ему настрочить такое прошеніе, чтобы сослать въ Сибирь троихъ человѣкъ: учителя Иванова, дочь его и хозяйку ихъ; потомъ призываетъ Андрея и втолковываетъ ему, "напрасно, молъ, онъ на красоту свою надѣется, даромъ не станутъ любить. Еще хорошо, что на тысячѣ помирились, а то заломили -- было три". Андрей до того пристыженъ словами отца, что готовъ махнуть на все рукой и жениться, на комъ велятъ.
Въ эту минуту входитъ Иванъ Ксенофонтычъ, извиняется въ нелѣпой исторіи, затѣянной, безъ его вѣдома, глупою хозяйкой, и умоляетъ Брускова взять назадъ деньги, а расписку возвратить ему. Онъ изорветъ ее тутъ-же, не сходя съ мѣста. Ни ему, ни Лизанькѣ чужихъ денегъ не надо; онъ еще денегъ принесетъ, достанетъ, заработаетъ... Брусковъ не скрываетъ злорадства при видѣ униженнаго врага. Теперь-то онъ въ волю можетъ поломаться надъ нимъ и потѣшиться... Конечно, Титъ Титычъ -- "травленный волкъ" и расписки не отдастъ,-- это "надувательная система": учитель документъ выкупитъ, да потомъ за него, пожалуй, вдвое заломитъ. Межъ-тѣмъ Ивановъ и проситъ, и грозитъ, и опять умоляетъ, даже падаетъ на колѣни, какъ помѣшанный. Желѣзное сердце не выдержало-бы этой нравственной пытки обезумѣвшаго отъ горя старика,-- смягчается и черствая душа Брускова (онъ къ тому-жъ боится впутаться въ исторію)... Расписка возвращена. Ивановъ разрываетъ ее, съ хохотомъ топчетъ ногами и, убѣгая, восклицаетъ: "Будьте вы прокляты!... Какъ это васъ земля-то терпитъ! Дочь моя! сокровище мое!..."
Вышеописанная сцена, видимо, сдѣлала впечатлѣніе на Брускова: въ немъ шевельнулся человѣкъ -- онъ призадумался.