Князи и бояра. пошли къ заутрени,
А Гришка разстрига -- онъ въ баню съ женой".
Любопытно сопоставить съ этими строками пѣсни историческое свидѣтельство Карамзина:
"Самозванецъ -- пишетъ нашъ историкъ -- скоро охладилъ къ себѣ любовь народную своимъ явнымъ неблагоразуміемъ. Снискавъ нѣкоторыя познанія въ школѣ и въ обхожденіи съ знатными Ляхами, онъ.... смѣялся надъ мнимымъ суевѣріемъ набожныхъ Россіянъ и, къ великому ихъ соблазну, не хотѣлъ креститься предъ иконами, не велѣлъ также благословлять и кропить святою водою царской трапезы, садясь за обѣдъ не съ молитвою, а съ музыкою... Страстный къ обычаямъ иноземнымъ, вѣтреный Лжедимитрій не думалъ слѣдовать русскимъ: желалъ во всемъ уподобляться Ляху, въ одеждѣ и въ прическѣ, въ походкѣ и въ тѣлодвиженіяхъ; ѣлъ телятину, которая считалась у насъ.... грѣшнымъ яствомъ; не могъ терпѣть бани" {Любопытно, что пѣсня не только не приписываетъ Лжедимитрію отвращенія къ русской банѣ, но даже ставитъ ему въ упрекъ несвоевременное посѣщеніе ея:
"Князи и бояра пошли къ заутрени,
А Гришка разстрига -- онъ въ баню съ женой".}) и проч. ("Исторія Госуд. Россійск." т. XI, 214).
Послѣднія минуты Лжедимитрія не совсѣмъ точно воспроизведены въ пѣснѣ; она разсказываетъ, будто онъ --
"Бросился.... со чердаковъ на копья острыя
Ко тѣмъ стрѣльцамъ, удалымъ молодцамъ.
И тутъ ему такова смерть случшася".