Научный энтузіазмъ -- одно изъ самыхъ непріятныхъ чувствъ, которыя только могутъ волновать человѣческое сердце. Конечно, для самого субъекта оно можетъ служить источникомъ личнаго удовольствія, но оно ставитъ его на недосягаемую высоту надъ всѣми мелкими требованіями общества. Такъ было и съ Морисомъ Ферномъ. Нельзя сказать, чтобы онъ намѣренно дѣлалъ непріятности всѣмъ его окружающимъ, но онъ, повидимому, не сознавалъ ихъ существованія и походилъ на человѣка, который, пристально смотря на свѣточъ лучезарный, перестаетъ видѣть на два шага вокругъ себя. Однако, по природѣ, это былъ человѣкъ гуманный, великодушный и, въ тѣ минуты, когда не находился при исполненіи своихъ научныхъ обязанностей, былъ способенъ на самопожертвованіе. Такъ, за нѣсколько недѣль передъ началомъ нашего разсказа, онъ отдалъ свой плэдъ дрожавшей отъ холода старухѣ въ шотландскомъ мальпостѣ и самъ отъ этого простудился; но онъ поступилъ въ этомъ случаѣ такъ сдержанно, просто и прозаично, что его поступокъ казался самымъ обыкновеннымъ и нимало не геройскимъ. Онъ нашелъ, что ему пріятнѣе самому страдать отъ холода, чѣмъ видѣть чужія страданія, и его великодушіе приняло такимъ образомъ характеръ добровольнаго выбора между двумя злами.
Подобныя сложныя натуры очень рѣдки въ Норвегіи, гдѣ люди такъ же, какъ природа, представляютъ крупные, легкопонятные типы, и даже Таральдъ Армграсъ, который, несмотря на высокое мнѣніе о себѣ, не представлялъ изъ себя особенно зоркаго наблюдателя, былъ убѣжденъ въ чужестранномъ происхожденіи гостя, принятаго имъ въ свой домъ изъ финансовыхъ соображеній.
Большая низенькая комната, съ многочисленными зеленоватыми звеньями въ окнахъ, была отведена Морису Ферну, а его африканскій слуга, Джэкъ, помѣстился рядомъ въ маленькомъ чуланѣ. Слѣдующій за его пріѣздомъ день Морисъ провелъ въ распаковкѣ и чисткѣ своихъ драгоцѣнныхъ инструментовъ, которые, среди неоштукатуренныхъ стѣнъ и пестро окрашенной мебели, принимали фантастическія очертанія. Служанка, приносившая ему пищу (такъ какъ онъ не имѣлъ времени для обѣда вмѣстѣ съ семьей его хозяина), ходила на ципочкахъ, словно въ комнатѣ больного, и по временамъ поглядывала на него съ любопытствомъ и страхомъ.
Армграсская ферма состояла изъ длинной, мрачной полосы земли по скату горы, покрытой частью репейникомъ и верескомъ, а частью большими, заросшими мхомъ валунами. Тамъ и сямъ виднѣлись, словно пятнами, поле озимой пшеницы и бурый сѣнокосъ. Наверху горнаго ската громоздился чудовищный блестящій ледникъ. Явно наклоняясь къ западу, онъ какъ будто соединенъ былъ съ противоположной горой легкой связью, а всей своей громадной тяжестью онъ наперъ на армграсскій кряжъ съ цѣлью проложить себѣ дорогу внизъ къ фермѣ. Эта мысль пришла въ голову Морису, какъ только онъ, на второй же день послѣ своего прибытія, осмотрѣлъ подробно ледникъ. Онъ подошелъ къ нему не снизу, а съ запада, съ единственной стороны, гдѣ можно было на него подняться. Обширное пространство льда лежало въ холодной тѣни, такъ какъ солнце, едва едва освѣщая вершину, еще не достигло своими лучами глубины долины. Всюду царила мертвая тишина. Джэкъ осторожно слѣдовалъ за своимъ господиномъ, неся барометръ и множество другихъ мелкихъ инструментовъ, а молодой сынъ Таральда Армграсса, исполнявшій должность проводника, быстро бѣгалъ по ледяной поверхности, безжалостно вонзая въ ледъ свои подкованные сталью каблуки. Конечно, всякая попытка прослѣдить научные опыты Мориса Ферна оказалась бы совершенно излишней для неспеціалиста; въ это время онъ былъ далеко неинтереснымъ для остального человѣчества по той простой причинѣ, что оно для него вовсе не существовало. И все-таки неусыпная энергія, съ которой онъ стремился къ своей цѣли, и хладнокровное присутствіе духа въ виду опасности отличались своего рода величіемъ и могли возбудить сочувствіе въ самомъ равнодушномъ къ наукѣ умѣ.
Къ часу дня три путника вернулись изъ своей ледяной экскурсіи: Морисъ сіялъ удовольствіемъ, черный Джэкъ, насупивъ брови, прихрамывалъ, а лицо юнаго Гудмунда дышало той нейтральной апатіей, которую молодежь часто принимаетъ за достоинство. Солнечные лучи теперь прямо ударяли въ ледникъ, и мертвая тишина была нарушена. Тысячи мелкихъ ручейковъ, то соединявшихся въ миніатюрные водопады, то разбѣгавшихся по синеватой сѣти ложбинъ, соединяли свои мелодичные голоса въ одну величественную симфонію.
Фернъ, погруженный въ тяжелую думу, сѣлъ на край утеса подъ ледникомъ и, вынувъ памятную книжку, сталъ что-то въ ней записывать.
-- Джэкъ, сказалъ онъ, не поднимая головы: -- приготовьте вамъ обѣдъ.
-- У насъ нѣтъ ничего, кромѣ хлѣба, масла и говяжьяго экстракта, отвѣчалъ слуга.
-- Этого достаточно. Вы найдете въ моемъ чемоданѣ карманную печку и бутылку алькоголя.
Джэкъ повиновался, но не охотно; онъ одобрялъ науку лишь настолько, насколько она не шла въ разрѣзъ съ основательной системой прокормленія. Онъ поставилъ лампу на большой валунъ, испещренный разноцвѣтнымъ мхомъ, наполнилъ сосудъ водой съ ледника и зажегъ фитиль. Смѣшно было смотрѣть на этотъ контрастъ ледяной эпохи съ девятнадцатымъ вѣкомъ, могучей, дикой природы съ приспособленіями человѣческаго ума.