Это все есть во всѣхъ изданіяхъ. Но въ folio прибавлено еще слѣдующее:
Пандаръ. Нѣтъ, выслушайте раньше...
Троилъ. Убирайся, братецъ-прислужникъ, низость и позоръ отнынѣ пусть преслѣдуютъ тебя всю твою жизнь и живи навсегда съ такимъ именемъ. (Hence brother lackie, ignomie and shame pursue thy life and live aye with thy name).
Это первоначальное заключеніе пьесы было исправлено Марстономъ. Если сравнить теперешнее окончаніе съ прежнимъ, то самымъ важнымъ измѣненіемъ является перемѣна стиха: "Hence, broker, lackie, ignomy and shame".
Замѣна слова "brother" другимъ, "broker", допускаетъ продположеніе, что Марстонъ имѣлъ въ рукахъ экземпляръ первоначальной пьесы и замѣтилъ искаженіе, вкравшееся въ текстъ.
Изъ другихъ лицъ, относящихся къ любовной драмѣ ни одно не представляетъ чего либо выдающагося.
Изъ дѣйствующихъ лицъ, вставленныхъ Шекспиромъ въ драму при пересмотрѣ ея, наиболѣе значительное и характерное - Улиссъ. Основная черта его, какъ сказано выше, большая жизненная мудрость и знаніе людей. Но мудрость Улисса не будитъ въ немъ любви къ людямъ. Напротивъ того, онъ пользуется ею главнымъ образомъ для преслѣдуемыхъ имъ цѣлей. Въ этомъ отношеніи, какъ и въ своей жизненной философіи, онъ представляетъ большое сходство съ другимъ лицомъ изъ "Короля Лира" Эдмундомъ. Но онъ пользуется людьми не для своей личной выгоды, а въ интересахъ дѣла, которому посвятилъ себя. Онъ стоитъ по-уму выше всѣхъ остальныхъ грековъ, даже выше Нестора, который читаетъ Крессиду только "смышленой женщиной". Несторъ и Агамемнонъ, не говоря о Менелаѣ и остальныхъ, стушевываются передъ выдающимся умомъ Улисса.
Стоитъ задуматься надъ тѣмъ, почему Ахиллъ выставленъ Шекспиромъ въ такомъ несимпатичномъ видѣ. Ульрици видитъ въ этомъ подтвержденіе своего предположенія, что драма задумана какъ пародія. Но, какъ уже указано, не слѣдуетъ забывать, что греческій герой почерпнутъ не изъ греческаго источника, а изъ произведенія среднихъ вѣковъ, когда принято было низводить все греческое и восхвалять троянцевъ. Единственное лицо, навѣянное Иліадой, - Терситъ. Только семь пѣсенъ Иліады, и то не въ послѣдовательномъ порядкѣ, появились по англійски, когда написана была наша драма. Но Терситъ только намѣченъ Гомеромъ; въ драмѣ же онъ низведенъ до глубинъ паденія и стоитъ на одной ступени съ Пандаромъ. Онъ такъ же ненавидитъ и презираетъ людей, какъ Тимонъ А?инскій, но въ немъ нѣтъ величія Тимона. Въ рукахъ Марстона, въ IV и V актахъ, Терситъ въ значительной степени утрачиваетъ свой умъ и становится отвратительнымъ. Это особенность всѣхъ дѣйствующихъ лицъ этой драмы, намѣченныхъ Шекспиромъ и разработанныхъ Марстономъ. Гекторъ отличается скромностью въ замыслѣ Шекспира, но при встрѣчѣ съ Ахилломъ онъ соперничаетъ съ нимъ въ напыщенности и ярости. Напыщенность - особенность всѣхъ характеровъ Марстона, какъ я выяснилъ въ статьѣ о "Троилѣ и Крессидѣ" въ "Журналѣ Министерства Народнаго Просвѣщенія" (ноябрь, 1900 г.), гдѣ собранъ обширный матерьялъ для сравненія извѣстныхъ пьесъ Марстона съ приписываемыми ему здѣсь сценами въ драмѣ Шекспира. Не только Гекторъ и Ахиллъ, но Діомедъ, Эней, и даже мудрый Несторъ обнаруживаетъ склонность къ напыщенности (А. V, сц. 5). Улиссъ тоже не чуждъ этой черты, и въ той же сценѣ (стихи 30-42) есть много слѣдовъ ея. Правда, онъ говоритъ объ Ахиллѣ, а не о себѣ, какъ другіе, но тонъ, все таки, остается напыщеннымъ.
И именно это ослабленіе пьесы къ концу и не позволяетъ допустить, чтобы Шекспиръ былъ отвѣтствененъ за ея напыщенность. Даже убѣжденные поклонники поэта охотно допускали, что послѣднія семь сценъ не имъ написаны. Но кто точно прослѣдитъ за развитіемъ характеровъ и сравнитъ ихъ между собой въ пятомъ актѣ и въ части, приписываемой Марстону въ предшествующихъ актахъ, убѣдится, что та же напыщенность, которая портитъ послѣднее дѣйствіе, искажаетъ ихъ и въ предшествующихъ. Для того, чтобы помочь всякому, кто займется такимъ изслѣдованіемъ, я даю таблицу съ раздѣленіемъ драмы на то, что написано Шекспиромъ раньше, на то, что написано имъ позже и на то, что принадлежитъ Марстону. Такая таблица, конечно только приблизительно соотвѣтствуетъ дѣйствительности. Но и въ такомъ видѣ она можетъ помочь разобраться въ этой, самой запутанной по составу, драмѣ Шекспира1).
Нельзя также точно установить относительно Марстона, какъ относительно Бомонта, Флетчера, Джонсона и другихъ, что актеры королевской труппы приглашали его писать для своего театра. Но однако фактъ, что Вилькинсъ написалъ 1-ый и 2-ой акты "Перикла", хотя тоже нельзя доказать, что онъ когда либо былъ приглашенъ писать для этого театра. Въ такихъ случаяхъ нельзя добиваться несомнѣнныхъ доказательствъ и нужно ограничиваться наиболѣе вѣроятными предположеніями.