Ватутины вернулись в Чепухино после того, как стала ясна безнадежность попыток пробраться с оккупированной гитлеровцами территории к своим.
Уже на окраине села с Верой Ефимовной повстречался односельчанин, носивший зловещее и очень подходившее ему прозвище «Каюк», и злобно зашипел:
— Возвращаешься... думаешь еще жить... Кончилась твоя жизнь... Теперь не ваша, а моя дорожка вперед идти... А ты за сыновей ответишь, особенно за Николая... Не наши вы люди, Ватутины...
Всегда сдержанная, глубоко потрясенная всем случившимся, опасавшаяся за жизнь дочерей, Вера Ефимовна все же не стерпела и спросила:
— А кто же ваши люди?
И так беспощадно, требовательно было спрошено, что предатель, назначенный старостой села, не нашелся, что ответить, и, злобно хлестнув коня, проехал мимо.
С оккупацией гитлеровцами села Чепухино стало известно, что именно Каюк тайно подстрекал крестьян не вступать в колхоз и против него было направлено выступление Ватутина, боровшегося в 1930 году за организацию колхоза. Каюк сам теперь хвастал, выслуживаясь перед гитлеровцами: «Я конюшню колхозную сжег. Я гвозди в хомуты вбивал и репей под седелки подкладывал. Я коням болезни прививал».
Каюк выдал карательному отряду председателя колхоза Щеголева, которого гитлеровцы расстреляли, и теперь, опасаясь угроз предателя, Вера Ефимовна по ночам не ложилась спать, простаивала у окна, прислушиваясь к каждому шороху, к лаю старого Рябчика.
С первых же дней возвращения в село старую мать генерала и его сестер, даже больную Матрену Федоровну полицаи погнали на тяжелые, изнурительные работы.
Голодная, непостижимой силой державшаяся на ногах, возвращалась Вера Ефимовна с работы и последние сотни шагов доходила до своего крыльца, цепляясь за плетни и стены домов. А ночью снова приникала головой к оконному стеклу, ожидая казни, ибо Каюк и его сообщники не скрывали списка 25 семей села Чепухино, «назначенных на убой», и открывался этот список фамилией Ватутиных.