Но мне надо было что-то сказать. Думчев смотрел на меня, ждал. И я сказал:
— Никак не пойму, почему эти краски вечны? Что окрашено, то и выцветает.
Качались, сгибались и, как всегда, шумели травы. Думчев уже не смотрел на меня. Он пристально вглядывался в даль, точно рассматривал за могучей зеленью шумящих трав какие-то узоры, видимые только ему одному. Он говорил. Речь его, беспокойная и горестная, была обо мне:
— Что делать? Как разъяснит он людям, что здесь совсем иные краски, чем у цветов? Желтый лютик, синий василек, ярко-красный мак… выцветают, выгорают. А здесь не то… совсем не то… Как объяснить? Здесь природа красок совсем другая! Краски моего забора не увянут и не погаснут! Никогда! Никогда!
Оркестр в театре создает бурю нарастающих звуков… Но где ответное нарастание красок? Ах, эта мертвая зелень луга, нарисованная на картоне и фанере, когда в музыке звучит живая природа весны! Все это здесь. Всмотритесь! Поймите же меня и расскажите людям об этом…
Я слушал и говорил себе: «Заблуждение человека! Ошибка, которую он сам не видит и не замечает!»
Все глуше шумели травы, все ярче и живее горело и переливалось красками панно — великолепный занавес, за которым был дом Думчева.
Тогда я еще не понял речей Думчеза. Но, покоренный серьезностью, страстностью, взволнованностью его слов, я слушал и запомнил каждое его слово.
— Поясните все это людям. И тогда краски, переливаясь перед глазами человека, будут помогать ему трудиться, жить, ободрять, утешать, вдохновлять и радовать его, как музыка, как песня… Входите! Входите же в мой дом, и вы сами все это почувствуете.
Я любовался красками, медлил…