Въ этомъ-то миломъ, но тихомъ Тарсѣ основалъ свое мѣстопребываніе великій тріумвиръ Маркъ Антоній. И пока Октавіанъ втайнѣ питалъ честолюбивѣйшіе замыслы, забирая мало по-малу въ свои руки всю власть надъ Римомъ,-- пока Лепидъ былъ въ походѣ на варваровъ,-- онъ, сильнѣйшій изъ трехъ, нѣжилъ свое тѣло, натертое благовонными мазями, на ложѣ восточной лѣни. Красивѣйшіе изъ его рабовъ пѣли ему стихи Анакреона, красивѣйшія изъ рабынь тѣшили его сладострастными круговыми плясками. По временамъ, какъ уже сказано, принималъ онъ царственныхъ данниковъ или производилъ смотры своихъ легіоновъ,-- но ничто не помогало. Повелитель Востока скучалъ.
Имъ овладѣвала смертная скука.
Ему ничего не стоило начать любую войну и приковать цѣпями цѣлые народы къ тріумфальной колесницѣ побѣдителя. Отдавъ своимъ когортамъ хлѣбъ уже покоренныхъ провинцій, онъ могъ бы доставить имъ и зрѣлища новыхъ завоеваній.
Но сладострастье аѳинскихъ ночей и любовный шопотъ этого изнѣженнаго города -- шутя обезоружили мощную длань, поднимавшую филиппинскій мечъ, и совлекли съ широкой груди панцырь, носимый при Мутинѣ. Антоній жаждалъ флейтъ Эллады, грохотъ азіатскихъ тимпановъ былъ ему противенъ. Какое-то гнетущее затишье, овладѣло имъ,-- обезсиливающее, томительное затишье, какъ тѣ, что наступаютъ передъ сильнѣйшими грозами.
Впрочемъ онъ-бы давно уже снялъ свой лагерь и вернулся въ излюбленную Грецію, еслибъ его не удерживалъ въ Тарсѣ нѣкоторый долгъ, своего рода гордость. Въ числѣ властителей, вытребованныхъ имъ туда на судъ, была и Клеопатра египетская, послѣдняя царица изъ дома Птоломеевъ. Она одна еще не поспѣшила заявить свою покорность -- и брови тріумвира мрачно хмурились, когда въ его присутствіи упоминали о Египтѣ. Самъ онъ, разумѣется, былъ слишкомъ гордъ, чтобы проронить хоть слово досады или удивленія касательно отсутствія этой данницы, уловившей нѣкогда волшебными сѣтями великаго Цезаря;-- онъ и другимъ не дозволилъ бы произнести при немъ подобное слово.
Онъ еще никогда не видалъ царицы. Но слыхалъ о ея чарующей силѣ. Онъ думалъ о Цезарѣ -- и любопытство боролось въ душѣ его съ неудовольствіемъ. То что дѣлало Птоломейку такою гордою и самоувѣренною, даже явно дерзкою,-- отнюдь не настроивало его къ снисходительности. Въ отвѣтъ на всѣ росказни объ ея сверхъестественномъ дарѣ обольщенія, онъ только надменно поднималъ чело.
Онъ понималъ лишь уступчивую, предающуюся красоту женщины, цвѣтокъ предназначенный быть сорваннымъ рукою мужчины.
Царицы, подчиняющей неотразимою властью, не встрѣчалъ онъ еще ни въ одной женщинѣ. Такимъ образомъ, тлѣющее неудовольствіе на отсутствующую разгоралось съ каждымъ днемъ -- и съ каждымъ днемъ созрѣвала въ немъ твердая рѣшимость подготовить этой женщинѣ пріемъ настолько суровый, чтобы весь Востокъ со страхомъ взиралъ на прославленнаго имъ милостивца.
Такъ и сегодня, въ зловѣщемъ молчаніи, возлежалъ онъ за обѣдомъ. Прохладный вѣтерокъ съ моря врывался въ отворенную залу съ цѣломъ роемъ лепестковъ померанцеваго цвѣта и осыпалъ ихъ бѣлоснѣжными хлопьями курчавые волосы тріумвира.
Антоній гнѣвно отряхалъ ихъ, вымѣщая на безвинныхъ цвѣткахъ дурное настроеніе духа. Приближенные безмолствовали. Повелитель оттолкнулъ поданный ему кубокъ -- огненная струя кипрскаго вина не манила его устъ. На всемъ лежала свинцовая печать унынія и раздражительности. Въ сосѣднемъ покоѣ звучали струны греческой цитры и переливчатый голосъ отрока, пѣвшаго строфы изъ Сафо. Въ порывѣ внезапнаго бѣшенства, тріумвиръ сорвалъ съ себя вѣнокъ изъ розъ, по эллинскому обычаю надѣваемый къ столу, и пустилъ имъ вдоль колоннады въ пѣвца. Полный звукъ пѣсни мигомъ затихъ. Всѣ въ смущеніи встали съ мѣстъ, изрѣдка лишь осмѣливаясь бросить робкій взглядъ на гнѣвное лицо тріумвира.