Его блестящий дом в Париже и волшебный замок Во были конфискованы!
Падение министра произвело в стране неописуемый ужас и безграничное ликование. Это было одно из тех страшных юридических преступлений, которые редко повторяются в истории. Суд, составленный из лиц, относившихся к нему чрезвычайно враждебно, и тот не мог обвинить его, при всем старании найти его преступным в каких-нибудь поступках, которые бы уже не делались его предшественниками -- Эмери и даже самим Мазарини, и притом в видах пользы государства.
Нужно было прибегнуть к величайшим натяжкам, чтобы составить обвинительные пункты. Недобросовестность их была так очевидна, что президент Ламуаньон, один из жесточайших врагов барона, счел своим долгом ходатайствовать у короля о снисхождении к обвиняемому. Но все было тщетно. Фуке пал, потому что нужно было спасти Францию от погибели. Нужно было уничтожить губительную финансовую систему, двадцать лет тяготевшую над Францией, и освободить ее от этой массы жадных пиявок, которые высасывали последние соки из несчастной страны. Дело дошло до того, что из восьмидесяти четырех миллионов ливров, даваемых страной, только тридцать миллионов поступали в государственную казну, остальные же пятьдесят четыре наполняли карманы министра финансов и чиновников его ведомства. Чтобы уничтожить это страшное чудовище, истощавшее Францию, надо было поразить прежде всего голову. Король хорошо понял это и потому был безжалостен к Фуке. Вакантное место министра финансов было передано Кольберу.
Часть III
Глава I. Аббат ла-Рокетт
На углу улицы Тиксерандери находился невзрачный домик, в котором умер поэт Поль Скаррон и в котором продолжала жить его жена Франсуаза.
Со дня смерти мужа эту женщину можно было видеть во всех передних важных лиц, терпеливо ожидавшую, чтобы приняли ее прошение о пенсии. Получая постоянно отказы, она с видом смиренницы возвращалась в свой серенький домик и на другой день снова принималась за те же прогулки по передним. Между тем денежные обстоятельства вдовы Скаррон вовсе не были так плохи, чтобы принуждать ее к подобным мерам. Она была настолько обеспечена, что могла жить безбедно, не прибегая ни к чьей помощи.
Первая комната домика, занимаемого Франсуазой, представляла весьма непривлекательное зрелище: большой стол, диван, кровать с пологом и несколько ветхих стульев составляли все ее убранство, а развешенные на стенах картины священного содержания придавали ей вид монашеской кельи. Но зато соседняя комната, куда входили только самые близкие друзья хозяйки, имела совсем другую наружность. Правда, и здесь не было никакой роскоши, но это была уютная, комфортабельная меблированная комната, кабинет ученого или поэта.
В этой комнате за большим письменным столом сидела вдова Скаррон. Трудно было узнать в ней теперь ту смиренную просительницу, со скромно опущенным взором, которая встречалась в передних важных особ и в доме Рамбулье. В ее больших смелых глазах горели энергия и неукротимая воля, лицо имело какое-то презрительное, вызывающее выражение. Вокруг нее были разбросаны письма, списки, шифрованные бумаги: она усердно занималась. Вдруг раздался звон колокольчика. Франсуаза поспешила в переднюю и сама отворила дверь.
Вошел патер Лашез, бывший наставник Лорена.