Она кивнула ему головой и, быстро поднявшись по лестнице, распахнула дверь герцогского кабинета. Собеседники сидели за столом, уставленным винами, покрытым бумагами. Их было пятеро: герцог Лотарингский, Карл III, принц Филипп Орлеанский, Гиш, д'Эфиа и де Лорен! Дела, занимавшие их теперь, вероятно, были очень важны, так как, во избежание лишних свидетелей, герцог отпустил всех своих слуг тотчас после обеда. Никто не успел предупредить заговорщиков. Герцог, Карл III и его два новых гостя с таким жаром убеждали в чем-то сильно разгоряченного вином Филиппа, что даже не сразу заметили нежданно нагрянувшую грозу. Звук оружия заставил их опомниться. Бледные, растерянные, вскочили все пятеро из-за стола, но было уже поздно. Биванн занял комнату, завладел бумагами, обещая застрелить каждого, кто двинется с места.
-- Что это значит, ваше высочество? Как могли вы предать нас таким постыдным образом? -- обратился к Орлеану герцог Лотарингский. -- Приказ отдан вами?
Филипп был так поражен, что не мог понять настоящее положение вещей, но, видно, убеждения собеседников не успели еще подействовать на него в такой степени, чтобы заставить забыть, чем он обязан самому себе, своему званию. Он овладел собой и, медленно приподнявшись со своего места, произнес, насколько мог спокойным тоном:
-- Все, что я могу пока посоветовать вашему высочеству, -- это покориться непредвиденному и неизбежному стечению обстоятельств!
В эту минуту распахнулась дверь, и в комнату вошла герцогиня Анна Орлеанская в сопровождении Фейльада и леди Мертон. Таранн со стражей остановился в открытых дверях.
-- Роль верного союзника Франции наконец кончилась, герцог! -- начала Анна, саркастически улыбаясь. -- Вы враг наш, и его величество король вам очень благодарен за то, что вы вовремя открыли нам глаза! Что нашли вы здесь, Биванн?
-- Вот эти бумаги, герцогиня!
-- Именем короля Франции, арестуйте д'Эфиа и шевалье де Лорена! За свою деятельность в Нанси они ответят в Париже. Я очень рада, шевалье, что вы и мадам Марсан навлекли сами на себя то наказание, от которого три года назад избавило вас великодушие короля!
Де Лорен хотел было ответить, но злоба и ужас сковали его уста. Без малейшего сопротивления он и д'Эфиа отдали свои шпаги.
-- Это неслыханно! -- вне себя закричал Карл III. -- Во имя Бога и моей герцогской чести, я протестую против такого насилия, попирающего ногами не только народные права и договоры, но даже правила самого простого приличия! Я не подданный Людовика Четырнадцатого, а союзник его, свободный государь, не обязанный давать ему отчет в моих поступках! Тот, кого вы делаете жертвой вашей ненависти, герцогиня, не шевалье де Лорен, как вы его называете, а мой племянник, сын моей родной сестры Маргариты и Гастона Орлеанского. В жилах его кровь Бурбонов и царственного Гиза, и горе тому, кто его забывает! Тут пока не Франция, и королевский гнев, изгнавший де Лорена из родной земли, теряет свою силу в Лотарингии! Я поступал до сих пор честно и открыто относительно Франции, на каком же основании и кто осмеливается запрещать мне принимать у себя моего родственника и графа д'Эфиа? И вы, не краснея, смотрите на такое дело, принц! И вы можете быть сообщником такой измены, такой низости?!