-- Вы все только упражняетесь в смелых предположениях и забываете, что нам нужны доказательства.
-- Вы, государь, не видите или не хотите видеть своих злейших врагов! Если бы вы обладали бесстрастно холодным умом Мазарини, умеренностью и желанием блага народу Кольбера, вы были бы величайшим монархом на земле, достойным зависти королем! Вы могли еще стать им и тогда, когда, отделавшись от Фуке при помощи Нинон Ланкло, уничтожили заговор на улице Тиксерандери. Но с того самого времени, как Анна Орлеанская потеряла перчатку в ваших покоях, с того часа, как вы допустили к себе эту Скаррон, эту попрошайку, вы попали в руки отцов иезуитов. Что бы вы теперь ни делали, с каждым шагом вы будете все больше и больше путаться в сетях ордена, и внук Генриха Четвертого останется уже навсегда игрушкой этих действительных повелителей Франции!
Тяжелое молчание наступило в низкой, мрачной келье. Король угрюмо смотрел в землю, графиня со злобной насмешкой во взгляде наблюдала за ним.
Кольбер тихо подошел к своему повелителю.
-- Я тогда же предостерегал ваше величество против хитростей этой женщины, вы не хотели мне верить. Отделаться же теперь от мадам Ментенон будет не так легко!
-- Не так легко! -- со злым хохотом подхватила графиня. -- Да это совершенно невозможно. Королева, Монтеспан, я и Ло-рен -- орудия той же таинственной силы, которой служит и Скаррон!
Король сердито взглянул на Сен-Марсан.
-- Что вам далась эта Скаррон? Она была не более как моим тайным агентом в неприятельском лагере и хорошо служила мне.
-- Больше, чем хорошо! Она была не только вашей поверенной, но духом, направлявшим вас вопреки вашей собственной воле, василиском, взгляд которого преследовал вас, которого вы не могли забыть. Она привела к вам Монтеспан, она раздражала Терезию против вас, а вам выдавала ее планы, она употребила Лорена, чтобы поссорить герцога Орлеанского с женой, а вас -- с братом, по ее приказанию смелый Людовик очертя голову бросился в войну, подвергая всем ее бедствиям свою страну... а зачем поступала она таким образом? Затем, государь, чтобы дать вам мир и спокойствие только тогда, когда вы, с четками в руках, будете лежать у ног этой женщины и тех, кому она служит, -- у ног иезуитов!
Медленно поднял Людовик глаза, мрачный огонь еще горел в них, но лицо его принимало мало-помалу то горделивое выражение сознания собственной силы, которое почти всегда служило знаком, что хорошие начала взяли верх в душе короля.