-- Клянусь всеми святыми, -- прошептала она, затворяя двери, -- ты мне дорого заплатишь за этот час!
Глава IV. Золотая решетка
Как ни тяжело было Людовику XIV заключить мир по требованию Европы, но эта горькая необходимость отчасти искупалась надеждой возвести Бурбонов на испанский трон. В исполнении этого плана ему ревностно помогали Орлеаны, Кольбер и граф Сервиен де ла Рош, а королева Терезия была поневоле его послушным орудием. Лишенная своей испанской свиты, находясь под строгим присмотром графа де Сен-Марсана, окруженная людьми, вполне преданными Людовику, Терезия, казалось, желала теперь только одного: заставить короля забыть, что до сих пор она была испанкой больше, нежели следовало. Маркиза де Монтеспан не появлялась при дворе, а имени Ментенон никто и не осмелился бы произнести при Людовике. Безграничная ненависть старой графини де Сен-Марсан принесла свою пользу: она открыла королю глаза на его действительных врагов.
Людовик твердо решил раздавить и уничтожить этих лицемеров, этих римских кротов, когда бы и в каком виде они ни явились, решил создать новую Францию, во главе которой будет стоять он -- духовный и светский повелитель своей страны. План, кажется, был хорошо задуман, но, к несчастью, Людовик имел недостаток, погубивший все дело.
Он не умел отличить лицемерие от правды: преследуя Тартюфа, он постоянно боялся оскорбить действительную набожность и, таким образом, нейтрализовал все меры для уничтожения иезуитов во Франции.
Тайный договор, делавший принцессу Марию-Луизу Орлеанскую невестой инфанта дона Карлоса, был наконец заключен, а вместе с ним обнародован политический и торговый союз с Испанией. Переговоры о мире велись в Ахене, и там же второго мая подписан был сам трактат. Испания стала вассалом Франции, Фландрия, Гегенау и Намур -- ее провинциями, а Бургундия, Эльзас и Лотарингия только на время избегли этой участи. Скоро началась работа и в Англии: ловкое перо принцессы Анны, интриги Барильона -- французского посла в Лондоне, и тайного агента шевалье де Бопрено -- нанесли первые чувствительные удары тому, чего с таким трудом достигли лорд Темпл и де Витте: союз против Франции начал колебаться. Расположение народной партии к Карлу II быстро остыло. Его брат и нареченный наследник Иаков Йоркский, женившись на фанатичке Марии Моденской, скоро перешел и сам в католицизм, а реставрированная династия Стюартов начала в Англии самое ненавистное для народа дело: реакцию в пользу Рима.
Впрочем, все эти признаки будущей бури были заметны только для посвященных. Большинство же было пока вполне удовлетворено результатами Ахенского мира, принудившего Францию сложить оружие: все видели в нем задаток долгого спокойствия. Но когда в августе в Риме, Вене, Лондоне и Стокгольме стал известен проект испанского брака, опрометчивые политики поняли, что Ахенский договор оставил все выгоды на стороне Франции, а мирное положение Европы так же шатко, как и прежде. Габсбургский дом поразительно скоро примирился с потерей своих прав на испанское наследство Карла V. Сам Людовик удивился такой уступчивости. Несмотря на вооружение в Тулонской гавани и на Пиренеях, несмотря на все труды, употребленные Терезией для устройства этого брака, король сознавал, что он рискует, что ставит на карту все -- и жизнь и трон! Но у Франции были сильные друзья в Испании. Позднейшие исследования показали королю, что друзья эти были иезуиты. Патер Нейдгард, духовник королевы-матери, Марии Австрийской, деятельно работал в пользу Франции. Успехи были тем удивительнее, что римская курия, через своего нунция в Мадриде, всеми силами противилась этому союзу. Людовик XIV был не скуп: патер Нейдгард получил от него истинно царский подарок за содействие его политике.
Франция и ее повелитель стояли теперь на высшей ступени могущества. Гений Кольбера быстро уничтожил все следы войны в отечестве. Промышленность и богатство Франции быстро восстановились и возрастали с поразительной скоростью. Французская торговля властвовала на всех европейских рынках так же, как ее политика -- во всех кабинетах.
Все ненавидели, боялись Людовика XIV, но все удивлялись и подражали ему. Его абсолютизм стал программой всех государей, его придворный этикет, его образ жизни были приняты при всех дворах. Нравственно и физически он был повелителем Европы. Блеск его имени совсем затмил образы его великих предков -- Франциска I и Генриха IV. Все, видевшие его двор, Версаль, были ослеплены их блеском. Конде и Тюренн, Кольбер и Лувуа, Корнель, Расин, Мольер, Буало и Лафонтен, Бурдалу и Боссюэ, Миньяр, Лебрен, Перро, Молли -- все эти знаменитости, смешиваясь с толпой принцев, графов, герцогов и ослепительно прекрасных женщин, спешили в "Бычий глаз" на поклонение человеку, выше которого ничего не было для них на земле.
Ученики Лойолы молчали в немом изумлении. С дурно скрытой яростью, с отчаянием переносили они удар за ударом, наносимые Кольбером привилегиям их ордена. Народные школы были у них отняты, источники богатств почти уничтожены. Людовик, видимо, старался разрушить это духовное государство в государстве и поступал с ними так же, как делал некогда с дворянством Франции, которого теперь не существовало. Ему нужнее был умный, богатый, смелый и покорный народ, чем люди, коленопреклоненные перед монахами, видящие своего владыку в духовенстве, а короля ставящие на второй план.