-- Не издевайтесь над мертвыми, да не будете сами поруганы по смерти! -- торжественно произнесла Цецилия, выходя вперед.
Увидев по бокам гроба темные фигуры монахинь с факелами в руках, а впереди Вивона с обнаженным мечом, толпа разом затихла и преклонила колени... а когда пронесли гроб, она в глубоком молчании проводила до кладбища святого Жозефа труп того, которому только что угрожала.
Нинон Ланкло и Буало последними оставили кладбище. Было десять часов.
-- Морозит что-то, старый друг! Пусто и холодно становится на белом свете! Последнего человека опустили мы нынче в могилу!
-- Да, Мольер был лучшим, честнейшим сыном Франции.
-- Человек, настоящий человек был он! Ну а теперь -- конец этой породе!
-- А мы-то что, мы? -- вполголоса проговорил сатирик.
-- Мы звери, милейший мой! Ручные звери, пока есть корм, и свирепые животные -- как только голодаем! А нынешнее великолепное хозяйство быстро уничтожает все запасы прошедшего, и, признаюсь, меня это радует! Француз становится похожим на человека только доходя до бешеных порывов голодного животного! Натешилась бы я вволю, если бы мне привелось дожить до такого перерождения!
Но этому желанию Нинон не суждено было исполниться. Хотя она и дожила до девяноста двух лет, но ей пришлось бы прожить еще столько же, чтобы дождаться пробуждения французского народа. Де Ментенон своей лицемерной набожностью и иезуитской моралью так хорошо усыпила и народ и его правителя, что первый и не чувствовал, как она высасывала его кровь, разрушала благосостояние, убивала самую душу, а король не замечал, что давно стал сомнамбулой, говорившей и поступавшей только по приказанию своего медиума. Зато наступил золотой период иезуитской власти, период, уже не повторявшийся в истории, и святые отцы отлично сумели воспользоваться днями своего счастья. Они так прочно уселись в Германии, на Рейне, в Баварии, во вновь покоренных Нидерландах, что их и до сих пор не могут оттуда выжить.
Если бы кому-либо, бывавшему в Париже во дни Мольера, пришлось заглянуть в него теперь, он был бы поражен общей переменой. В театре Пале-Рояля, где некогда сыпались иронические фразы Мольера, раздавались теперь звуки оперы Люлли. Труппа, собранная великим комиком, рассеялась: Тарильер, Иоделет, де Круасси, Дебрие перешли на сцену Бургоннского театра, толпы подражателей напрасно старались воскресить юмор Мольера и, в угоду публике, Бурсо пришлось давать на сцене Бургоннского театра все произведения своего бывшего врага.