Тутъ молнія внезапно зажигаетъ жертву Авеля, и огонь небесный съ жадностью упивается кровью этого алтаря, межъ тѣмъ, какъ вихрь вѣтра какъ-бы съ презрѣніемъ низвергаетъ алтарь Каина. Отъ гнѣва въ Каинѣ кровь закипаетъ, онъ хочетъ опрокинуть жертвенникъ Авеля, но послѣдній удерживаетъ его отъ этого. "Прочь съ дороги!" кричитъ ему Каинъ.-- И обезумѣвъ отъ гнѣва, онъ совершаетъ первое убійство, не сознавая того, что значитъ убійство, и вноситъ, такимъ образомъ, въ человѣческій міръ смерть, одно имя которой, предсказанное человѣчеству, повергло его въ ужасъ. Каинъ уже раскаялся, прежде чѣмъ преступленіе было совершено, такъ какъ Каинъ, любя всѣхъ людей, сердечно любитъ и Авеля. Затѣмъ слѣдуютъ проклятіе, кара, изгнаніе и каиново клеймо...
Каиново клеймо это -- печать муки и безсмертія. Драма рисуетъ борьбу страдающаго человѣчества противъ роковой силы.
"Каинъ" былъ посвященъ В. Скотту, который нашелъ, что муза Байрона никогда еще не совершала такого высокаго полета, и потому на будущее время взялъ поэта подъ свою защиту отъ всѣхъ нападокъ. Но на появленіе "Каина" въ Англіи смотрѣли, какъ на истинное народное несчастіе. Когда Муррей получилъ рукопись для изданія, то настойчиво просилъ Байрона сдѣлать нѣкоторыя измѣненія; Байронъ рѣшительно отвѣчалъ ему: "Ни то, ни другое мѣсто измѣнены быть не могутъ". Тотчасъ по выходѣ книги, явилось другое чье-то изданіе ея, и Муррей обратился къ лорду Элдону съ просьбой о немедленномъ огражденіи своего права собственности; но ему было отказано на томъ основаніи, что книга, изданная имъ, не принадлежитъ къ числу тѣхъ, за самовольную перепечатку которыхъ издатель преслѣдуется судомъ. Такимъ образомъ, "Каинъ", подобно "Wat Tyler" Соути, былъ отнесенъ къ числу произведеній, по отношенію къ которымъ дало право собственности теряетъ свою силу.
Между тѣмъ, Муръ писалъ Байрону: "Каинъ удивителенъ, страшенъ, онъ никогда не забудется. Если я не ошибаюсь, онъ глубоко западетъ въ людскія сердца". Исторія оправдала этотъ приговоръ.
V.
Когда наплывъ англійскихъ туристовъ въ Швецарію къ осени 1816 года началъ все болѣе и болѣе увеличиваться, Байронъ, будучи не въ силахъ долѣе оставаться тамъ, вмѣстѣ съ спутникомъ своей юности. Гобгоуэомъ, отправился въ Италію. Въ Миланѣ онъ сошелся съ однимъ изъ остроумнѣйшихъ публицистовъ своего времени, Анри Бейлемъ, на котораго личность Байрона произвела такое сильное впечатлѣніе, что молодой человѣкъ невольно подчинился ему, хотя постоянно былъ на сторожѣ, чтобъ но увлечься преждевременно энтузіазмомъ Байрона" и сразу открылъ въ немъ нѣкоторую неестественность. "Я встрѣтилъ Байрона въ театрѣ la Scala, въ ложѣ министра Брома", говоритъ онъ; "я былъ его глазами въ тотъ моментъ, когда онъ слушалъ секстетъ изъ оперы Мейербера "Елена". Во всю свою жизнь не видалъ я такихъ прекрасныхъ, такихъ выразительныхъ главъ. Еще сегодня мнѣ представляется эта чудная голова, когда я подумаю, какое выраженіе придалъ-бы великій художникъ генію. Нѣкоторое время я былъ, какъ въ чаду... Никогда не забуду божественнаго выраженія лица его, на которомъ ясно отпечатывалось сознаніе своей силы и геніальности".
Изъ Милана Байронъ отправился въ Венецію, самый любимый городъ, который онъ прославилъ въ четвертой пѣснѣ "Чайльдъ Гарольда", въ "Марино Фаліеро", въ "Двухъ Фоскари", въ "Одѣ Венеціи" и наконецъ въ "Беппо". Никогда у него на душѣ не было такъ тяжело, какъ теперь, и никогда онъ болѣе не нуждался въ забвеніи. Восхитительный климатъ и очаровательный воздухъ Италіи въ первый разъ привѣтливо встрѣтили его. Ему было тогда 29 лѣтъ. Венеція, съ ея красивыми женщинами, съ ея легкими нравами, вполнѣ южною жизнью, манила къ себѣ забыться и отдохнуть въ чаду страстей отъ всѣхъ жизненныхъ треволненій. Пламенное влеченье къ счастью и наслажденію было въ характерѣ Байрона, а его необузданный темпераментъ еще болѣе обострялъ это влеченіе. Его считали способнымъ на всякій развратъ. И онъ, дѣйствительно, давалъ массу поводовъ англійскимъ туристамъ для сплетенъ, отъ которыхъ старые ханжи падали въ обморокъ, но забывая все-таки писать о немъ всякія гадости.
Первымъ своимъ долгомъ въ Венеціи Байронъ счелъ обзавестись гондолой, гондольеромъ, ложей въ театрѣ и любовницей. Послѣдняя легко отыскалась. Онъ водворился на жительство у одного купца, двадцати-двухъ-лѣтняя жена котораго, Маріана Сегати, была, какъ говорили, настоящая газель съ большими черными глазами. Они влюбились другъ въ друга, такъ что Гобгоузу, спутнику Байрона, пришлось ѣхать въ Римъ одному. "Я хотѣлъ ѣхать вмѣстѣ", пишетъ Байронъ, "по влюбился, и нужно подождать, пока это пройдетъ". Молодая женщина водила его съ собою на всѣ карнавальныя развлеченія. Онъ жилъ совсѣмъ по-венеціански, проводилъ безъ сна ночи напролетъ, соблюдалъ (изъ страха, чтобъ не потолстѣть) свою обычную діэту, ѣлъ растительную пищу и истреблялъ значительное количество рому съ водой для подкрѣпленія силъ и воображенія. Въ это время онъ оканчивалъ "Манфреда". Печальную картину представляетъ его тогдашняя безпорядочная жизнь: чтобы создать какой-нибудь противовѣсъ своимъ развлеченіямъ и дать какую-нибудь точку опоры своимъ порывамъ, онъ каждый день по нѣскольку часовъ проводилъ въ монастырѣ Санъ-Ладзаро, занимаясь у монаховъ армянскимъ языкомъ. Онъ выписалъ себѣ въ Венецію свою скаковую лошадь, утро обыкновенно посвящалъ изученію армянскаго языка, а вечеръ верховой ѣздѣ. Для катанья верхомъ онъ обыкновенно съ Шелли и другими пріятелями отправлялся въ Лидо. Шелли въ своемъ произведеніи "Юліанъ и Маддало" сравниваетъ жизнь эту съ жизнью въ домѣ сумасшедшихъ. Вслѣдствіе нездороваго венеціанскаго климата, Байронъ заболѣлъ горячкой; съ трудомъ разстался онъ съ Маріаной Сегати, но какъ вернулся въ Венецію изъ Феррары и Рима, гдѣ пробылъ очень не долго, страсть къ ней совершенно исчезла, въ особенности, когда онъ узналъ, что Маріана распродала всѣ его подарки и вообще старалось какъ можно больше извлечь выгоды изъ своей связи съ нимъ. За время своего перваго пребыванія въ Венеціи, Байронъ преимущественно посѣщалъ аристократическое общество, которое большою частью собиралось въ салонѣ литературно-образованной графини Альбритци (Albrizzi); теперь онъ совсѣмъ отстранился отъ свѣтскаго общества. Онъ нанялъ для себя и для своего звѣринца палаццо на Большомъ Каналѣ. Палаццо этотъ быстро превратился въ гаремъ, а любимою султаншею этого гарема сдѣлалась простая женщина, жена булочника, Маргарита Коньи. Это была въ полномъ смыслѣ венеціанская красавица, и хотя ея фигура была нѣсколько велика, тѣмъ не менѣе она была чрезвычайно стройна и къ ней какъ нельзя болѣе шелъ національный костюмъ. Наивная и веселая, какъ простой ребенокъ, она но умѣла ни читать, ни писать, и поэтому не могла надоѣдать Байрону своими письмами. Ревнивая до крайности, она нерѣдко срывала маски съ знаменитыхъ дамъ, когда замѣчала ихъ въ обществѣ Байрона, входила къ нему, когда ей вздумается, не стѣсняясь ни временемъ, ни мѣстомъ, ни обществомъ. Въ одномъ письмѣ Байронъ говоритъ о ней: "Когда я познакомился съ нею, у меня была связь съ одной знатной дамой, которая имѣла глупость сдѣлать ей какія-то угрозы. Маргарита, выведенная изъ себя, сорвала съ ея головы платокъ и давай ее отчитывать на всѣ стороны на своемъ безхитростномъ венеціанскомъ нарѣчіи. "Вы-де не его жена, и я не его жена. Вы его донна, и я его донна. Вашъ мужъ простофиля, и мой простофиля. Какъ-же вы смѣете ругать меня? Да развѣ я виновата, что онъ мнѣ отдаетъ предпочтеніе передъ вами"? Наконецъ, она формально водворилась въ домѣ Байрона, какъ Donna di governo (въ качествѣ "хозяйки"), строгимъ порядкомъ на половину уменьшила его расходы, важно расхаживала по палаццо въ длинномъ платьѣ со шлейфомъ и въ шляпѣ съ перомъ -- предметы роскоши были замѣтною мечтою ея вожделѣній -- била дѣвушекъ, старалась сама выучить азбуку, чтобы узнавать при случаѣ какъ-нибудь по почерку дамскія письма. Но, по смотря на все это, она страстно любила его. Ея радость, когда она увидала его однажды благополучно вернувшимся изъ опасной морской поѣздки, походила на радость тигрицы, которой возвращаютъ ея дѣтеныша". Когда Байронъ, вслѣдствіе ея все болѣе и болѣе усиливавшейся назойливости, былъ вынужденъ, наконецъ, удалить ее, она сначала пригрозила ему ножомъ, а потомъ отъ ярости и отчаянія бросилась ночью въ каналъ. Ее вытащили во время и отправили домой, а Байронъ со всѣми подробностями описалъ эту исторію Муррею; онъ зналъ, что его письма къ издателю будутъ, подобно печатнымъ произведеніямъ или оффиціальнымъ актамъ, переходить изъ рукъ въ руки и послужатъ богатымъ источникомъ для сплетень въ Англіи.
Письмо это показываетъ, что онъ не погибъ въ этой разнузданной венеціанской жизни, а, напротивъ, воспользовался ею, какъ богатою пищею для своего юмора. Въ исторіи его умственнаго и поэтическаго развитія она также заняла подобающее мѣсто: въ то время, какъ друзья его въ Англіи безутѣшно горевали, что онъ легкомысленно играетъ своимъ достоинствомъ ли общественнымъ положеніемъ, изъ-за безшабашной, веселой карнавальной жизни, среди простыхъ женщинъ, подъ улыбающимся солнцемъ Италіи,-- въ его поэзіи возникло новое, реальное направленіе. Въ своихъ юношескихъ произведеніяхъ онъ съ грустью и болью въ сердцѣ рисовалъ лишь "отливы" жизни, въ "Беппо" вдругъ поднялся "приливъ" ея. Это былъ реализмъ юмора, жизненная дѣйствительность, вылившаяся въ смѣхѣ и шуткѣ. Въ его прежнемъ паѳосѣ замѣчалась нѣкоторая монотонность и манерность. Здѣсь его геній какъ-бы сбросилъ съ себя старую кожу, монотонность исчезла отъ массы разнообразнѣйшихъ безпрерывно мѣняющихся темъ и красокъ, и всякая манерность какъ-бы слетѣла прочь подъ задушевнымъ смѣхомъ. Въ его прежнихъ сатирахъ была весьма достаточная доза язвительности, но замѣчался большой недостатокъ въ граціи и юморѣ. Теперь, когда его собственная жизнь приняла на нѣкоторое время характеръ карнавальнаго празднества, грація и юморъ сами собою проявились въ его произведеніяхъ. "Беппо",-- это самъ венеціанскій карнавалъ,-- та старая тема, на которую Байронъ, подобно Паганини, натолкнулся на своемъ жизненномъ пути, поднялъ концомъ своего божественнаго смычка, украсилъ массой смѣлыхъ и геніальныхъ варіацій и въ изобиліи осыпалъ перлами и золотыми арабесками. Онъ какъ разъ въ это время изучалъ англійскую комическую поэму о королѣ Артурѣ и рыцаряхъ круглаго стола, авторъ которой, дипломатъ Джонъ Фриръ, подражалъ здѣсь обработкѣ итальянца Берни боярдовскаго "Неистоваго Роланда", поэмы, впервые написанной октавами. Это произведеніе пробудило въ Байронѣ желаніе попробовать свои силы на чемъ-нибудь подобномъ; такимъ образомъ явилась въ свѣтъ эта художественная шутка, полная оригинальность которой окончательно заставляетъ забывать о ея первообразѣ. Здѣсь онъ нашелъ наиболѣе удобную для себя форму, оружіе, которымъ хорошо владѣлъ. О чемъ-же трактуетъ поэма? Да о тѣхъ-же пустячкахъ, о которыхъ говоритъ Альфредъ де-Мюссе въ своей "Намунѣ" или Палюданъ-Мюллеръ въ "Танцовщицѣ". Сюжетъ самый простой. Одинъ венеціанецъ уѣзжаетъ на чужбину отъ своей жены и такъ долго остается тамъ, что жена успѣла, считая его умершимъ, обзавестись дружкомъ, какъ вдругъ онъ, проданный въ рабство туркамъ, является домой въ платьѣ турецкаго раба и встрѣчаетъ свою супругу въ маскарадѣ подъ руку съ нежданнымъ соперникомъ. По окончаніи бала, онъ становится у дверей своего дома и дожидается возвращенія парочки изъ гондолы. Послѣ того какъ всѣ трое оправились отъ нѣкотораго смущенія, они велятъ принести себѣ кофе, и между ними завязывается слѣдующій разговоръ. Лаура говоритъ:
Ахъ, Беппо! безъ сомнѣнья,