Кадриль кончилась. Алгасовъ отвелъ Людмилу Алексѣевну въ гостинную, немного тамъ посидѣлъ возлѣ нея и снова пошелъ въ залу, провожаемый насмѣшливымъ взглядомъ Людмилы Алексѣевны.
Наконецъ удалось ему узнать, что красавица эта -- Надежда Ѳедоровна Носова, жена новаго городского доктора, только что передъ самымъ Рождествомъ пріѣхавшаго въ Гурьевъ. Въ концѣ бала Алгасова даже представили Надеждѣ Ѳедоровнѣ и онъ протанцовалъ съ нею туръ вальса. Съ той же ласкающей улыбкой и также слегка наклонивъ къ нему голъвку, говорила съ нимъ она, и тихій, пѣвучій голосъ ея какъ нельзя болѣе шелъ ко всей ея роскошной фигурѣ. Она немного картавила, но и это къ ней шло.
Алгасовъ не могъ на нее наглядѣться. Стоя возлѣ нея, обнимая ее во время вальса, такъ жадно, съ такимъ восторгомъ глядѣлъ онъ на нее, наслаждаясь раздражающей ея красотой, что Надежда Ѳедоровна даже покраснѣла подъ страстнымъ его взглядомъ. Но она любила нравиться, и этотъ вызванный ею восторгъ, да еще въ такомъ, выдающемся красавцѣ, какъ Алгасовъ, онъ вовсе не былъ ей непріятенъ.
Много усилій и много самообладанія потребовалось Алгасову, чтобы скрыть свое волненіе и по возможности менѣе выдавать то впечатлѣніе, которое произвела на него Надежда Ѳедоровна, и тѣмъ труднѣе было это, что постоянно чувствовалъ онъ на себѣ полу-ревнивый, полу-насмѣшливый взглядъ Людмилы Алексѣевны. А въ то же время тяжело и трудно было ему сдерживаться и притворяться, хотѣлось вполнѣ уже отдаться внезапно нахлынувшему этому чувству и, не дожидаясь конца бала, не смотря и на присутствіе тамъ Надежды Ѳедоровны, уѣхалъ онъ домой.
Долго сидѣлъ онъ въ эту ночь. Яркая, волнующая красота Надежды Ѳедоровны, ея роскошныя формы, соблазнительная ея улыбка и блестящіе синіе глаза -- какъ живая, стояла она передъ нимъ и еще лучше, еще обольстительнѣе казалась ему теперь, въ ночной тиши. Ни на минуту не покидало его обольстительное это видѣніе, маня и дразня его, рисуя ему картины счастья и безумныхъ, жгучихъ наслажденій; много забытыхъ волненій въ немъ вызвало оно, много напомнило ему прошедшихъ счастливыхъ часовъ, но все затмѣвало яркимъ своимъ блескомъ, суля волненія во много разъ большія, часы еще болѣе счастливые и несравненно уже болѣе дорогіе, какъ будущіе...
Такъ сидѣлъ онъ, все забывъ, и сонъ, и усталость, весь погруженный въ свои грёзы. Свѣчи его догорѣли и потухли, онъ и этого не замѣтилъ и продолжалъ сидѣть, не слыша боя часовъ, не видя уходящаго времени, и одно только чувствуя -- красоту Надежды Ѳедоровны и свою любовь къ ней, страстную, безумную любовь... Уже свѣтало, когда онъ опомнился наконецъ и легъ на постель, но и тутъ не сразу заснулъ онъ, и во снѣ все видѣлъ ее же, красавицу съ роскошными формами и соблазнительной улыбкой.
Спалъ онъ не болѣе трехъ часовъ и проснулся разбитый и усталый: тревожный, короткій сонъ этотъ не освѣжилъ, а скорѣе еще болѣе утомилъ его. Часы пробили 11, и это вернуло его къ сознанію дѣйствительной жизни. Съ глубокимъ вздохомъ разставшись съ ночными грёзами, еще полный ихъ сладкой красоты, сталъ онъ одѣваться, съ трудомъ припоминая, что предстоитъ ему дѣлать и какъ предполагалъ онъ распорядиться этимъ днемъ. Наскоро напившись кофе, онъ сталъ просматривать и готовить къ докладу привезенныя наканунѣ дѣла и бумаги. Усталость его была такъ велика, что и безъ того уже съ трудомъ лишь овладѣвалъ онъ смысломъ читаемаго, а тутъ еще снова и снова все возвращаются эти только что покинутыя грёзы, поминутно отвлекая отъ скучныхъ бумагъ... Долго сидѣлъ онъ такъ за столомъ. Пробилъ часъ, надо было ѣхать къ губернатору. Съ усиліемъ поднявшись съ покойнаго кресла, сталъ онъ собирать всѣ нужныя бумаги, страшно боясь забыть что-нибудь и этимъ обличить свое состояніе. Мимоходомъ онъ заглянулъ на себя въ зеркало: видъ у него былъ до-нельзя утомленный.
Губернаторъ былъ занятъ. По обыкновенію, Алгасовъ прошелъ въ гостинную. Людмила Алексѣевна была тамъ одна, съ какой-то работой въ рукахъ.
-- Что съ вами? встрѣтила она его.
-- Ничего, отвѣтилъ онъ, садясь возлѣ нея.