Подойдя к гостинице, Ганс приостановился, на радостях съел все, что у него было захвачено на дорогу на обед и на ужин, и на последнюю пару крейцеров приказал подать себе полстакана пива. Затем погнал свою корову далее по дороге к деревне, где жила его мать.
Жар был томительный, потому что время уже близилось к полудню, а Ган-су оставалось еще, по крайней мере, час пути.
Наконец жара его до такой степени одолела, что у него и язык к небу липнуть стал. «Этой беде помочь нетрудно, - подумал Ганс, - вот теперь-то и стоит подоить корову и полакомиться от нее молочком!» Привязал он корову к сухому дереву, подставил свою кожаную шапку вместо подойника, но как ни бился, молока не мог добыть ни капли. А так как он доил корову неискусно, то она стала у него брыкаться и нанесла ему задней ногой такой удар в голову, что он покатился на землю и некоторое время даже в себя прийти не мог.
По счастью, по той же дороге шел в то время мясник, который вез перед собою на тележке поросенка. «В чем тут дело?» - крикнул он Гансу и помог ему подняться.
Ганс рассказал ему, что случилось. Мясник подал ему свою фляжку и сказал: «На-ка, выпей да подкрепись! Корова эта, конечно, никакого молока не даст - она уж стара и годится разве только для тяги либо на убой».
- «Э-э! - проговорил Ганс, ероша на голове волосы. - Кто бы мог подумать! Оно, конечно, хорошо, если можно такую скотину дома заколоть - говядина славная! Но я коровьего мяса не люблю: не сочно, вишь, оно! Вот если бы мне такую свиночку - это другое дело, да притом еще и колбаски!» - «Слышь-ка, Ганс, - сказал мясник, - уж так, для тебя, я, пожалуй, с тобой на корову свинкой поменяюсь». - «Благослови тебя Бог за твое расположение ко мне!» - сказал Ганс, передавая ему корову, и когда мясник отвязал свинку с тележки и привязал на веревку, то Ганс взял конец той веревки в руку.
Пошел Ганс и стал думать, как все устраивается по его желанию, и даже если встречается какая неприятность, то сейчас же и улаживается.
Вскоре нагнал его на дороге еще один парень, который нес под мышкою чудесного белого гуся. Стали они между собою беседовать, и Ганс стал ему рассказывать о своем счастье и о том, как удачно он выменивал одну вещь на другую. Парень тоже рассказал ему, что несет гуся на угощенье при крестинах. «Изволь-ка приподнять его, - продолжал он, - какова тяжесть! Недаром мы его целых восемь недель откармливали! Кто этакого гуся станет есть, тот только знай с обеих сторон жир вытирай!» - «Да, - сказал Ганс, взвешивая гуся в одной руке, - гусь увесистый; ну, да и моя-то свинка тоже за себя постоит!»
Между тем парень стал тревожно озираться во все стороны и даже покачивать головой. «Слушай-ка, - сказал он наконец, - насчет твоей свинки дело как будто неладно. В деревне, через которую я сейчас шел, у старшины вот только что украдена была из хлева свинья. Боюсь я, не та ли это, что у тебя теперь на веревке. Он выслал и людей на поиски, и дело бы могло плохо кончиться, если бы они тебя застали здесь со свиньей; пожалуй, не миновать бы тебе темного чулана».
Добряк Ганс струхнул. «Ах, батюшки, - засуетился он, - пособите мне из этой беды выпутаться! Возьмите мою свинку и дайте мне вашего гуся в обмен». - «Делать нечего! Попытаемся, хоть оно и небезопасно, - отвечал Гансу парень, - а все же не желаю быть виною того, что на тебя беда обрушится». Он взял веревку в руки и погнал свинью в сторону проселком, а простодушный Ганс, избавившись от своих опасений, преспокойно пошел своей дорогой с гусем под мышкой.