Принц Фридрих-Евгений Монбельяр -- Дельфине
Париж, 19 июня 1787 г.
Моя Дельфина -- моя, вопреки всему! Я дал утихнуть первому взрыву бури в моей душе... теперь осталось только опустошение.
Если бы маркиз держал тебя в глубокой темнице, если бы ты носила железные цепи на руках и на ногах, -- я бы тебя завоевал! Но ты сама, сама накладываешь на себя цепи, кто же может освободить тебя?
Знаешь ли ты, что ты написала мне, понимаешь ли ты, какие раны нанесли моему сердцу твои даже самые ласковые слова?
"Маркиз с железной силой воли сохранял свое самообладание в Страсбурге. Когда опустели конюшни и нагруженные мебелью возы, один за другим, с грохотом колес и щелканием бича, выезжали из Монжуа и старый садовник дрожащими руками накладывал ставни на темные зияющие окна опустошенного замка, а слуги бесконечной вереницей подходили прощаться, -- он стоял прямо и гордо, и для каждого у него нашлась улыбка, как во время торжественных приемов."
Разве этими словами ты не восхваляешь жестокосердого старика, который находит улыбку для уходящих подчиненных, а для жены не знает ничего другого, кроме пытки?
"Но вечером единственный старый слуга, которого мы у себя оставили, нашел его без чувств, возле его письменного стола. Только после многих тревожных дней (ты беспокоишься о человеке, который тебя купил?!) он пришел, наконец, в себя. С тех пор ходить и разговаривать ему трудно. Он неустанно заставляет себя возить в кресле по угрюмым пустым комнатам. Только руками он может двигать, как всегда..."
Чтобы удержать тебя, тебя и нашего ребенка!
"Но как раз теперь, в минуту страшной нужды, я должна уйти от него, должна покинуть человека, который все потерял, внушить ему мысль, что я могла, конечно, пользоваться его богатством, но не могу делить с ним его бедность? Вопрос, который ты требуешь, чтобы я поставила ему, и побег, который остается для меня единственным выходом, если его ответом будет жестокое "нет!" -- это должно будет убить ослабленного человека. Можешь ли ты требовать от меня, чтоб я была его убийцей?"