-- Да здравствует капитан Флориан! -- кричала толпа. -- Честь храброму рыцарю.
-- Да благословить небо господ Гейерсбергов, всегда великодушных со своими вассалами!
-- Да сохранит Бог благородных господ, которые не обращаются с христианами, как с вьючным скотом, и бьют не их, а мавров и сарацин!
Временами среди всеобщих восклицаний слышались крики, которые выражали злобу и проклятия, сыпавшиеся на головы некоторых крестьян и дворян, известных своим лихоимством и жестокостью.
Когда эти крики стали усиливаться, таинственные начальники демонстрации начали рассылать своих агентов в разные стороны, чтобы поддержать крестьян. Но гораздо легче возбудить, чем усмирить народные страсти.
Чтобы остановить волнение, которое быстро распространялось между крестьянами, надо было заставить разойтись и рассеяться свите, добровольно сопровождавшей Флориана до порога его древнего жилища.
Ослепленная своей материнской любовью, баронесса Гейерсберг приписывала наличие этой толпы и ее восторженные крики лишь возвращению и подвигам ее Флориана. Счастливая и гордая блистательным приемом, сделанным ее возлюбленному сыну, она приказала выкатить во двор замка весь находившийся в ее погребах сидр, мед, пиво и вино.
Пока крестьяне пили за здоровье Гейерсберга последний, тронутый их приемом и любовью, разговаривал с некоторыми из них. Со стариками говорил он об их семействе, с молодыми людьми -- о работах и их любовных делах, одним словом у него нашлось для каждого или радушное слово, или ласковый жест.
Приветливые манеры Флориана, в которых не было ничего принужденного, потому что они выходили прямо от сердца, гораздо более нравилось крестьянам, чем обращение благородных современников Флориана (даже самых великодушных): они имели обыкновение говорить со своими вассалами, как с собаками. Вещь неудивительная и обыкновенная в обычаях того времени; никто не обращал на это внимания, но, тем не менее, все были тронуты обходительностью Флориана.
Войдя во внутренние покои замка, молодой капитан поспешил снять с себя вооружение и латы.