-- Перестань! -- вскрикнул Вайблингенский фохт, племянник которого был только что убит на его глазах товарищем Иеклейна, -- если бы этот старый дурак иначе воспитал своего сына, Иеклейн был бы, может быть, не так дерзок и не восставал бы против тех, кто стоит выше него.
Двое или трое самых яростных людей стали бить мечами и секирами посуду и мебель.
-- Постойте, постойте! -- вскрикнули другие дворяне, которые желали спасти Рорбаха. -- Мы умираем с голода и с холода. Если мы все разобьем и сожжем, то на чем же будем ужинать?
-- Это правда! -- сказал Филипп Нейгаузен, прекращая избиение посуды, которую начал было уже швырять в окно.
Большинство присутствующих не пили и не ели уже по крайней мере в течение двенадцати часов. Поэтому даже самые разъяренные не замедлили согласиться принять участие в общей трапезе. Грабеж ограничился пока погребом, кладовой и чуланами.
Трудно представить себе изумление и отчаяние, в которое привело старика разграбление гостиницы.
Он прыгал на своем кресле, поочередно обращаясь то к одному, то к другому знакомому дворянину, плакал, как ребенок, и жалобно вскрикивал при каждой разбиваемой вещи.
Сперва, казалось, он намерен был выразить свое отчаяние только слезами и жалобами; но понемногу голова его разгорячалась, он стал проклинать разрушителей его добра, скопленного им в продолжение стольких лет.
Марианна и преданная служанка напрасно старались успокоить его и заставить замолчать.
-- Иеклейн! Сын мой, Иеклейн! Приди ко мне на помощь! -- кричал трактирщик.