-- Приди в мои объятия, моя прекрасная и храбрая Маргарита, -- сказал он, привлекая ее на свою грудь. -- Храбрость и гордость твоих предков блистают в твоих глазах. О! Ты права! Пускай приходит смерть, мы не боимся ее.
Увидев их в объятиях друг друга, Сара поднесла руки ко лбу с неописанным выражением бешенства и отчаяния.
-- О! Неужели я буду смотреть на них, как они станут умирать, оскорбляя меня своей любовью и своими нежными речами! -- вскричала она. -- О! За все перенесенные страдания, за все мои муки, неужели мне не будет дано хоть одного часа мщения, о котором я мечтала. Если бы я видела, что они терзаются, мое сердце, все мое существо, трепетало бы, как от наслаждения любви! О! Какой ад в моей голове!.. Мои мысли путаются, теряются; я схожу с ума! О! Как я страдаю! -- продолжала она, прижимая руки к сердцу, как будто хотела удержать его неровное биение. -- Пощади! Боже! Пощади, хотя на одну минуту сохрани мой разум... чтобы я могла, по крайней мере, довершить мою месть, за которую так дорого заплатила! О! Моя голова! Моя бедная голова! Мой лоб горит, голова моя трещит... Огонь! Ненависть! Мщение! Людвиг! О! Боже мой! Боже мой! Этот ключ!..
Она смотрела на ключ, как будто спрашивая, зачем он нужен.
-- Этот ключ! Чего я хотела? А, это ключ от этой комнаты, -- сказала она, придя в себя.
Она побежала в глубину комнаты, чтобы бросить его в огонь, но мгновенно остановилась, пронзительно вскрикнула, закрыла лицо руками и бросилась назад, на лице ее выражалось безумие, глаза блуждали.
-- О! Этот крик оледенил мое сердце! -- прошептала графиня, прижимаясь к мужу.
-- Несчастная сошла с ума, -- тихо сказал граф.
-- О, как мне хорошо от огня, -- шептала Зильда, возвращаясь с ключом в руках... -- Мне холодно... Иди, Тереза... бедная сестра... твои ноги изранены... ты дрожишь под твоими оледеневшими лохмотьями... О да! Мы очень несчастны! Боже мой! Неужели ты не сжалишься над этими бедными сиротами?
-- Людвиг, -- сказала графиня на ухо мужу, -- этим ключом можно отворить дверь... Может быть лаской ты уговорил бы ее отдать его. Это наша единственная, последняя надежда!