— Уинтерс!
На то она и окружающая среда, чтобы каждого из нас окружать. Тело и в самом деле окружает — тут тебе и озера, и башни из кости, и тучные закрома, и не паханые просторы души, разве не так? Неужели эта видимость, что мелькает в окнах-зеркалах — лицо у одного безмятежное, как снегопад, у другого бездонное, как горная пропасть, руки — два лебединых крыла или же пара воробьиных крылышек, ступни — у кого наковальни, у кого мотыльки, туловище — как мешок с мукой или как лесной папоротник — неужели все это, ежедневно наблюдаемое, не оставляет отпечатка в голове, не создает образ, не формирует ум и дух, словно податливую глину? Отчего же нет? Именно так оно и происходит!
— Бидвелл! Роджерс!
А что там поделывал незнакомец, угодивший в такую же, как у меня, телесную среду?
Мне захотелось вскочить с места и прокричать, как водилось в старину: «Что на часах?»
И чтобы он, словно городской глашатай, как две капли воды похожий на меня, прошествовал мимо и торжественно объявил: «На часах ровно девять, в городе все спокойно…»
Но вот вопрос: спокойно ли ему?
Вопрос: что скрывается за этими очками в роговой оправе — близорукие глаза или близорукая душа?
Вопрос: едва наметившаяся полнота — не означает ли она, что и мозги заплывают жирком?
Короче говоря, может ли так быть, что его душа стремится на север, а моя — на юг? Если нас облекает одинаковая плоть, может ли так быть, что у одного ум горяч, как лето, а у другого холоден, как зима?