-- Я давно тщетно стараюсь понять, о чем женщина может говорить со своею модисткой полтора часа сряду, -- отвечал мистер Вальгрев холодно.
Мисс Валлори улыбнулась спокойной улыбкой.
-- Воображаю, как вы соскучились, когда я заставила вас ждать у madame Bouffante, -- сказала она. -- Есть вещи, которые нельзя решить поспешно, а Bouffante слишком занята или слишком важничает, чтобы приехать ко мне.
-- Женские наряды это какая-то непостижимая загадка. Вот это платье на вас, например, сшито, по-видимому, так просто, что вы могли сшить его сами.
-- Конечно, если бы я училась шить платья. К сожалению, папа не включил этого искусства в программу моего воспитания. Это платье madame Bouffante кроила сама. Фасон шлейфа совершенно новый, введенный в первый раз французскою императрицей только три недели тому назад.
-- Боже! А я не заметил ничего нового, когда вы вошли в комнату. Какой же я невежда. Но знаете ли, что я видел, когда был мальчиком, женщин, которые сами шили себе платья?
-- Вы не могли этого избегнуть, мой милый Губерт, если жили среди оригинальных людей.
Он вспомнил Грацию Редмайн, которая однажды шила при нем под кедром голубое кисейное платье, в котором она была на следующее утро в церкви и казалась ему прекраснее лесной нимфы. Мисс Валлори была много красивее Грации, даже без преимуществ своих нарядов, много красивее, но не так привлекательна.
-- Я хотел спросить, можно ли мне остаться обедать? -- сказал мистер Вальгрев, усевшись спокойно на зеленом оттомане, рядом с мисс Валлори. -- Я, как видите, в официальном костюме.
-- Папа будет очень рад. Мы никому не объявляли, что мы в городе, да и объявлять-то, кажется, некому: во всем Лондоне в настоящее время нет знакомого нам человека. Вы оживите папа.