-- Честно и благородно с его стороны, что он сказал это вам. Покажите письмо дяде за обедом, и если он посоветует вам оставить медальон, я буду очень рада.
Когда пришло время обеда, Джемс Редмайн, мнения которого о многих вещах были отголоском мнений его жены, всмотрелся в выражение ее лица, и видя, что она расположена благосклонно к подарку и к дарителю, объявил, что Грация может оставить медальон, не роняя семейного достоинства. Ей следует, конечно, написать благодарственное письмо, которое даст ей случай выказать свое пансионское воспитание, и переслать его через мистера Ворта, так как мистер Вальгрев забыл написать свой адрес.
Итак, медальон остался у Грации и в следующее воскресенье она надела его сверх кисейного платья и стояла в нем в церкви со стыдливым сознанием, что все прихожане ослеплены его блеском и что сам старик ректор, увидав его, прервет свою проповедь. В будничные дни она носила его тайно на черной ленте под платьем, а ночью клала под подушку. Любовь ее была раннею, страстною, девственною любовью, которая близка к сумасшествию, любовью Джульетты, которая хотела, чтоб ее Ромео рассыпался мелкими звездами.
"Да озарит он свод небес так ярко
Чтоб целый мир, влюбившись в ночь, не мог
Уж солнца обожать".
Девушка как будто ожила с получением этого медальона. Она стала веселее и бодрее, и тетка ее забыла свои опасения. Наступил конец сентября, и началась уборка хмеля. Толпы рабочих из пустынь Гибернии, из бесплодных долин Вайтчанеля и Бермондсея стекались на благословенные поля Кента. Мистрис Джемс была слишком занята, чтобы думать о здоровье Грации, и когда девушка начала опять ослабевать, решив что жизнь ужасна даже с его портретом на груди, никто этого не заметил. Однажды с ней сделался обморок, и дома не было никого, кроме старухи Салли, которая употребила все средства, какие пришли ей в голову, чтобы привести ее в чувство. В другой раз обморок сделался с ней в церкви, и с тех пор она никогда не ходила туда без большой синей склянки с нюхательным спиртом.
Пришли темные октябрьские вечера. В полях кое-где мелькали красноватые огоньки, и путник, проезжая по узким проселочным дорогам, наталкивался от времени до времени на табор кочующих рабочих. Вопросительно обращались к нему загорелые лица, а толпа полунагих детей обступала его, крича резкими голосами: "Подайте милостыню, господин". Группа, издали казавшаяся такою живописною, имела очень непривлекательный вид вблизи, и путник не мог не пожелать ей более удобного убежища на ночь. Иногда изодранное одеяло, повешенное между тремя жердями, образовывало нечто подобное палатке, но люди обладавшие такой роскошью были богатыми в своем сословии, большинство же ночевало под открытым небом, если только какой-нибудь великодушный фермер, сжалившись над рабочими, не пускал их в пустой амбар.
Джемс Редмайн был добр, и в Брайервуде кочующий люд жил сравнительно роскошно. Он давал им старые покрыши для скирдов на палатки и уступал все пустые амбары. Грация принимала участие в маленьких детях, тратила все свои деньги на лакомства для них, опустошала кладовую с яблоками, женщинам косила по вечерам большие миски с холодным чаем и старалась сделать для них все, что было в ее силах, рискуя заразиться тифом, как часто говорила ей тетка. В этот год она с особенною деятельностью предалась своей благотворительности, и горе ее стихло при виде страданий других. Она никогда не была так добра, как в этот год, говорили женщины, знавшие ее уже несколько лет. Она просиживала целые часы в поле, держа на руках больного ребенка и убаюкивая его грустными песнями. Женщины любили смотреть на нее издали и говорить об ее кротости и серьезном бледном лице.
-- Что-нибудь с ней случилось, -- говорила одна дюжая матрона другой. -- В прошлом году она была весела как птичка, а теперь стала похожа на сестру мою Мери, которая умерла от чахотки в больнице, такая же бледная и руки такие же прозрачные. А добрая-то какая! Вот такие умирают, а мой старый отец, который и себе и другим в тягость, остается маяться на свете.