И самымъ развязнымъ образомъ онъ разсѣялъ всѣ угрызенія совѣсти Джерарда, издѣваясь надъ честью мужчинъ и добродѣтелью женщинъ. Джерардъ, который давно уже оставилъ всѣ прежнія убѣжденія и вѣрованія и перешелъ къ полному безвѣрію, слушалъ одобрительно эту насмѣшливую проповѣдь, текстомъ которой служило поклоненіе своему собственному я и поблажка всѣмъ страстямъ.
-- Я содрогаюсь, когда думаю о миріадахъ фанатиковъ, пожертвовавшихъ счастіемъ ради воображаемаго рая -- жалкихъ существъ, изнурявшихъ душу и тѣло на землѣ, ради радостей и садовъ Новаго-Іерусалима,-- сказалъ въ заключеніе Джерминъ, когда они разстались у Букингемскихъ воротъ при слабыхъ лучахъ разсвѣта.
Менѣе чѣмъ полчаса спустя Джерардъ уже былъ въ Розамондъ-Родѣ у маленькой желѣзной калитки, которая вела въ крошечный садикъ, гдѣ кустъ подсолнечниковъ бѣлѣлъ при слабомъ свѣтѣ утренней зари.
Лампа все еще горѣла въ пріемной, и онъ увидѣлъ тѣнь Эстеръ на сторѣ. Она сидѣла, опершись локтями о столъ и и закрывъ лицо руками; онъ зналъ, что она плачетъ или молится.
Онъ постучалъ въ окно.
-- Эстеръ, Эстеръ!-- позвалъ онъ.
Она отворила дверь и появилась передъ нимъ блѣдная и взволнованная.
-- Вы слышали про него, вы видѣли его?-- закричала она съ волненіемъ.-- Хорошія вѣсти?
-- Да, Эстеръ, да,-- отвѣчалъ онъ и вбѣжалъ въ комнату.