-- Это не фокусъ. Я думалъ, что лучше вамъ показать письмо, чтобы вы сразу узнали худшее.
-- Худшее, да. Эстеръ, можетъ быть, въ тюрьмѣ... и обвиняется въ убійствѣ своего ребенка! Худшее! О! какой же я былъ негодяй!.. Когда я попаду къ ней? Какъ скоро могу я прибыть въ Лондонъ?
-- Вы можете уѣхать изъ Флоренціи сегодня вечеромъ; я поѣду съ вами. Черезъ Монъ-Сенисъ всего короче, кажется. Я все устрою вмѣстѣ съ вашимъ слугой. Но вы повидаетесь до отъѣзда съ м-съ Чампіонъ?
-- Нѣтъ. Къ чему же?
-- Мы хотѣли обѣдать у нея сегодня вечеромъ. Написать мнѣ извинительное письмо отъ вашего имени?
-- Да, да, напишите; скажите, что меня отозвали по вопросу крайней важности, и что я не знаю, когда вернусь назадъ во Флоренцію. Вы можете, если хотите, изливаться въ самыхъ униженныхъ извиненіяхъ. Я сомнѣваюсь, чтобы мы съ нею вновь увидѣлись.
-- Вы слишкомъ волнуетесь, Гиллерсдонъ,-- укорялъ Джерминъ.
-- Не все ли теперь равно? Стоитъ ли беречь себя? О! какъ благородно и безкорыстно любила меня эта дѣвушка! И какъ онъ была великодушна и нетребовательна! И я убилъ ее! Сначала я убилъ ея доброе имя, а теперь ея ребенокъ убить... убитъ мною, не ею! а ей придется нести позоръ отверженія, какъ будто бы она была преступницей!
-- Ее не обвинятъ. Она будетъ признана неотвѣтственной въ своихъ поступкахъ. Будьте увѣрены, что люди будутъ къ ней добры.
-- А будетъ ли добръ къ ней законъ? Законъ, который не принимаетъ во вниманіе обстоятельствъ, а одни лишь голые факты. Завтра! мы не раньше послѣ-завтра поспѣемъ въ Лоукомбъ, какъ бы ни торопились. Ждать приходится цѣлый вѣкъ! Достаньте мнѣ телеграфный бланкъ. Я пошлю депешу ректору. Онъ добрый человѣкъ и можетъ намъ помочь.