Лионель почувствовал сострадание, он подошел к старику и положил руку на его плечо. Старец обернулся и быстро вскочил на ноги -- лицо его было бледно от страха, и он дрожал всем телом.
-- Кто вы? -- спросил он тихо. -- Кто вы и зачем явились сюда?
-- Я чужой, -- ответил Лионель. -- Я услышал ваши стоны и поспешил помочь вам.
-- Чужой? -- тихо повторил старец, отирая холодный пот со лба. -- Чужой? Правда ли это?
Внимательно, почти жадно он рассматривал открытое лицо Лионеля, как будто хотел прочитать на нем его мысли.
-- Да, да, -- пробормотал он, -- я вижу, вы меня не обманываете: вы чужой в этой ужасной местности. Но я сейчас что-то говорил? Я часто говорю, и сам не знаю, что говорю. Я стар, и в голове моей все помрачилось. Я много говорил? Сказал я что-нибудь, отчего застыла бы кровь в ваших жилах и встали бы дыбом волосы на вашей голове?
Лионель с состраданием посмотрел на старика. Очевидно, он был сумасшедший, терзаемый каким-то ужасным бредом.
-- Добрый человек, -- кротко сказал он, -- вы напрасно так мучаетесь. Успокойтесь, вы ничего не говорили особенного.
-- Так я ничего не сказал? Случается, что я говорю странные слова, имеющие не более смысла, чем карканье вороны в полночь. Я очень стар и служу Гудвинам уже семьдесят лет. Руперта Гудвина я носил на руках и отца его знал еще мальчиком, добрым, веселым мальчиком, не таким мрачным, как нынешний наш владелец. Я им долго верно служил, и они были для меня хорошими господами. Не могу же я теперь на старости лет обратиться против них и предать их? Не правда ли?
-- Конечно, не можете, -- кивнул Лионель.