С протянутыми руками, как будто желая обнять несчастную женщину, банкир подошел к Кларе Вестфорд, но она с ужасом отскочила в сторону.
-- Нет! -- закричала она. -- Даже если бы я могла спасти этим дочь от погибели, я бы не осквернила своих губ прикосновением к вашим.
Она стояла у камина, над которым висел портрет ее мужа, затянутый черным флером. Быстро отдернула она эту пелену, и образ спокойно улыбающегося Гарлея Вестфорда предстал глазам банкира. Впечатление, произведенное этим образом, было ужасно. Дрожа всем телом, банкир отступил на несколько шагов, пристально вперив взор в свою жертву. Потом закрыл лицо руками и, шатаясь, направился к двери.
-- Закройте это лицо! -- простонал он. -- Я не в состоянии перенести этой спокойной улыбки.
-- Вы, кто насмехается над живыми, дрожите перед тенью умершего? Как сильно вы должны быть виновны перед моим мужем, если портрет его так пугает вас? Но теперь сию же минуту уйдите отсюда. Все, что вы говорили насчет моей дочери, только вымысел. Непорочность Виолетты защитит ее от всех преследований. Нет, Руперт Гудвин, как бы ни была страшна ваша ненависть, я не боюсь ее!
Банкир, пристыженный и уничтоженный, вышел из комнаты. Клара почти без чувств упала на стул и зарыдала.
22
Лионель вел в Вильмингдонгалле новую и приятную жизнь. Он зарабатывал в неделю такую сумму, которая намного облегчала бедственное положение матери и сестры. Он жил в доме, наполненном драгоценными произведениями искусства и окруженном живописными видами, на которых отдыхали его глаза, утомленные созерцанием почерневших от дыма улиц и труб Лондона. Работа его была нетрудная -- так, по крайней мере, она казалась ему после переписки, которой он прежде занимался по целым дням. Он мог всегда располагать собой и мог, когда ему захочется, прогуляться или прокатиться верхом по окрестностям, так как верховые лошади банкира во всякое время были к его услугам. К тому же он всегда был вблизи Юлии. Он слышал ее пленительный голос, когда она пела под аккомпанемент фортепиано или гитары, виделся с ней каждый день по нескольку раз, встречал ее в саду и часто проводил с ней в беседах по нескольку часов. Лионель был бы вполне счастлив, если бы совесть его не упрекала. Как он ни старался оправдать свой поступок, он все-таки чувствовал, что был не прав, вступив в сношения с Рупертом Гудвином, на которого мать его смотрела как на врага. Уже целую неделю Лионель жил в Вильмингдонгалле, но не встречал больше старого безумного садовника. Однажды он вышел в сад подышать свежим воздухом; идя по густой лавровой аллее, он вдруг увидел стены северного флигеля Вильмингдонгалля. Это древнее строение, казалось, набрасывало мрачную тень на сад. Лионель хотел было уйти с этого места, как услышал слабый стонущий голос. "Сквозь эту щель в ставнях, -- говорил этот голос, -- я видел, да, сквозь эту самую щель".
Лионель обратился в ту сторону, откуда послышались эти слова, и увидел старого садовника, который стоял у одного из окон нижнего этажа и смотрел в щель крепкого дубового ставня. Это действие было так странно, что возбудило бы любопытство в каждом. Лионель стал ждать, не скажет ли старик еще чего-нибудь. Он стоял, облокотясь на подоконник и крепко прижав лицо к ставне, и, казалось, следил за ужасной сценой.
"Не делайте этого, барин! -- воскликнул он подавленным голосом и задрожал всем телом. -- Ради Бога, не делайте этого! О, этот ужасный нож! Это страшное кровавое убийство! Не троньте его, барин, нет, нет, не троньте его!"