Вошли новые гости, два "ингуша" - ротмистр Тугарин с Георгиевским крестом и поручик Джемарджидзе, красивый типичный грузин, служивший сначала в пехоте, затем в опереточной труппе. Небольшой, но приятный и мягкий тенор внушил Джемарджидзе мысль променять полицейский мундир на огни рампы. С войной опереточный тенор был призван в армию.
Служба в полиции научила его как-то особенно присматриваться к людям. Это уже было что-то профессиональное, чего не могли вытравить ни подмостки театра, ни черкеска офицера Дикой дивизии. И когда Тугарин и Джемарджидзе подъехали верхом к цукерне и сдали лошадей вестовым ингушам, по горскому обычаю засунув нагайки за пояс, на спину, Джемарджидзе сказал:
- Понимаешь, Тугарин, этот хозяин кофейни внушает мне... как бы тебе сказать... подозрение.
- В каком смысле?
- Не агент ли австрийский?
- Ну вот! Тебе всюду мерещатся шпионы, - улыбнулся Тугарин.
- Глаз имею, нюх имею! Джемарджидзе, как Патэ-журналь: все видит, все знает.
Они вошли в цукерню. Не только свободного столика, но даже присесть негде. Все облеплено до отказа и своими, и "соседними" уланами и гусарами.
Тугарин, невыдержанный и горячий, вспыхнул:
- Что за безобразие! Сейчас подать столик!