- Как? - удивился бы, если бы мог удивляться этот холодный, выдержанный человек. - Там жиденькая цепочка немцев, наша же Двенадцатая армия самая многочисленная изо всех.
- Да, мы кормим 600000 ртов на Рижском фронте, - согласился Корнилов, - в окопах же наших еще более жиденькая цепочка, чем у немцев. Неудивительно, если в этих же самых окопах агент-прапорщик Сивере издает для солдат коммунистическую газету.
- А почему вы не прикажете его арестовать?
- Я приказал большее - повесить его, но он пронюхал об этом и скрылся...
- А на австрийском фронте?
- На австрийском начинается выздоровление. Особенно после расстрелов. Солдатские орды превратятся вновь в армию, но при одном условии: при уничтожении совета рабочих депутатов. Пока там у вас, в Петрограде, имеется этот гнойник, мы бессильны, и не только Ригу, но и коротким ударом немцы могут взять Петроград.
В последнее сам Корнилов не особенно верил, и сам не особенно допускал, но ему нужен был моральный эффект, и он достиг своего. Бледное, как бы застывшее навсегда, малоподвижное лицо Савинкова отразило какое-то подобие волнения.
- Падение Петрограда? Столицы? Это был бы неслыханный скандал и позор! Что сказали бы наши союзники? Нет, нет, этого не может быть, - и холодные светлые глаза Савинкова встретились с узенькими монгольскими глазками Корнилова.
Корнилов пожал плечами.
- В Петрограде сто двадцать тысяч обленившихся, развращенных шкурников в военной форме и ни одного солдата! Кто мог бы. оказать сопротивление немцам? Юнкера? Но грешно и преступно посылать на убой лучшую военную молодежь, эти наши кадры нашего будущего, с тем, чтобы растленная, обленившаяся сволочь продолжала тунеядствовать и грабить...