С кончиной отца то же самое по традиции перешло, как бы по наследству, вместе с Зорро и к сыну.
Так же раскладывал старый горец свой матрац у дверей, за которыми спал Адриан, и так же в чуткой старческой дреме проводил ночь одетый, с чалмой на выбритой голове, с двумя кинжалами и громадным кольтовским револьвером за матерчатым широким поясом, двенадцать раз охватывавшем его тонкую, как у женщины, талию.
Порой Адриана тяготила, даже стесняла, эта преданность, выражавшаяся в таких отживших, азиатских формах. Но удалить Зорро на покой, запретить раскладываться со своим матрацем, — сохрани и помилуй Бог. Это значило бы смертельно обидеть, оскорбить старика, значило бы отравить его последние годы, — немного уже оставалось их.
Адриан отложил увесистый том Людендорфа, услышав чей-то голос вперемешку с сердитым, хриплым голосом Зорро.
Это Бузни пытался проникнуть в королевский кабинет.
— Ты же меня знаешь, Зорро! Экстренное, государственной важности дело к Его Величеству.
— Знаю тебя, хорошо знаю, а только не пущу! Спит, натомился, ездил целый день. Какие такие дела ночью? Для этого утро есть… Понимаю, еще если бы война была, а раз нет войны…
— Хуже, чем война, Зорро…
— Пусти, Зорро! — откликнулся из глубины кабинета Адриан.
Ворча что-то в свои длинные усы, Зорро оттащил матрац, пропустив шефа тайного кабинета.