Этим утром сидели в столовой за чаем. Пехтеев с надушенной бородкой, вымытый, выхоленный, розовый, и командир первого эскадрона Тимской, брюнет южного типа, подвижной, сухощавый. Когда молчал — это был почти красавец — правильные черты, глаза, опушенные, длинными ресницами. Но стоило ему заговорить или улыбнуться, — все пропадало, — так глубоко обнажались десны с черными корешками гнилых, «съеденных» зубов.
Речь шла о Загорском. Его ждали в полк. Вот-вот должен приехать.
Полковник вынул из кармана малиновых чакчир золотой, усыпанный монограммами, белыми пажескими крестиками и погонами портсигар и закурил папиросу.
— Бедняга этот Горский! Мы с ним вместе кончили корпус. Не случись «этого» с ним, он был бы день в день вместе со мной произведен в полковники… Судьба…
— Кисмет, как говорят у нас на Кавказе, — молвил Тимской, переведенный в черноградские гусары из знаменитого драгунского полка, стоявшего в Тифлисе.
— Ты возьмешь, его в свой эскадрон, — сказал Пехтеев, — только не очень цукай. Надо войти в положение человека.
— Зачем цукать? Но и поблажек особенных отказывать не следует. Война для него искупление, пусть воюет!
— Ну, конечно, конечно! — согласился Пехтеев.
На пороге столовой вытянулся полковничий денщик Реутов, одетый в китель, рейтузы и сапоги с барского плеча.
— Ваше высокоблагородие, позвольте доложить.