К этому великому дню Аршак Давыдович являл собой уже пресыщенного старца без увлечений, без молодости, без порывов.
Где-нибудь у «Максима» или у Паяра он, сидя с самой красивой и самой «знаменитой» женщиной, лениво, с видом кастрата, цедил сквозь длинные, выдававшиеся вперед зубы холодное шампанское. Глаза мертвеца тускло смотрели куда-то из-под опущенных дряблых и бледных век.
Эти глаза вспыхивали тщеславным блеском, когда Хачатуров, — маленький, носатый, коротконогий, — осматривал купленный ему отцом замок.
В оружейном зале — ряды закованных в железо рыцарей в доспехах, предков герцогского рода. Эти миланские и падуанские брони покрыты благородной ржавчиной веков.
— Надо их вычистить!
Это было первое замечание нового владельца.
Одной из священнейших реликвий замка Хачатурова был портрет нежной красавицы с покатыми плечами и в пудреном парике. Это произведение кисти Виже-Лебрен, значилось во всех путеводителях. В груди красавицы зияла рана… Холст во дни революции был разорван ударом штыка санкюлота.
— Убрать! — велел Хачатуров.
Ему объяснили происхождение раны. Он отвернулся, повторив:
— Убрать!