— Не очень. Если хотите, даже, скорее, чисто.
— В таком случае, собираетесь! Едем!
— Мисаил Григорьевич, а нельзя ли, чтобы меня миновала чаша сия?
— Ого, ваше высокопревосходительство, вы евангельским текстом заговорили! Нет, я без вас не поеду.
— Мисаил Григорьевич…
— А я хочу, и мое слово должно быть законом! Хочу! Я привык ездить с вами, привык обедать с вами, завтракать, ужинать, привык видеть вас у себя, в своей ложе.
Обрыдленко понял: прозрачный намек, будешь артачиться — все блага насмарку. Ничего не поделаешь.
— В таком случае я хоть предупрежу его по телефону.
— Зачем? Раз он еле волочит ноги, значат, всегда торчит дома. Что же спрашивать у него аудиенции?.. А самом деле, вы его держите за какую-то коронованную особу, а я его держу за большое дерьмо…
— Мисаил Григорьевич, вы забываете, что он действительно коронованная особа… В каких условиях очутившаяся — это уже другой вопрос. Но факт остается фактом. Из песни слова не выкинешь. Хуже будет, если мы разлетимся и он нас не примет.