Кроме того, весьма и весьма основательный удар, полученный Генрихом Альбертовичем в грудь от латышской девы Труды за излишнюю развязность рук, ничуть не охладил его завоевательных порывов. Твердо веря в свою неотразимость, он не терял надежды покорить суровую, замкнутую горничную с кулаками боксера. Тем более Труда была как раз в его вкусе.
— Понимаешь, — говорил он Шписсу, — они успели выпить на брудершафт, — король девка! Есть за что подержаться!
— О, да, яволь, ди бруст! Большой грудь! — облизывался Шписс, округляя впереди себя руки.
— Не бруст, а целый бруствер! — скаламбурил Генрих Альбертович. — Бруствер, который я, штурман дальнего плавания Дегеррарди, черт побери, должен, наконец, взять!
И Генрих Альбертович пожирал Труду своими нахальными глазами, вспенивал усы, колесом выпячивая грудь, отпускал тяжеловесные, словно камень, выброшенный катапультой, комплименты, но ничего из этого не выходило.
Труда не замечала его, плотно сжимая губы, храня неприступный вид.
— Гибралтар, а не девка! — сокрушался Генрих Альбертович.
Он основательно пустил корни в Лаприкене, застрял на целую неделю. Юнгцшллер вызвал его телеграммой.
— Надо ехать, ничего не попишешь, — заявил Генрих Альбертович управляющему, наказав ему крепко-накрепко следить за узницей.
— Ты отвечаешь за нее!