Это было хорошим ударом кнута. Надо, не теряя минуты, действовать… А Искрицкая сама шла навстречу, ускоряя события.
Впорхнула, как всегда, нарядная, веселая, жизнерадостная и вдруг погасла.
— Что с вам, мадам Искрицки? Ви недовольни? Ву зет меконтант? Чем? Де-куда?..
— Ах, мадам Альфонсин… Уходит молодость… Этот проклятый грим! Как он портит, съедает кожу…. Ваши кремы, компрессы, они помогают, освежают, но хотелось бы полного обновления, понимаете… Я слышала, этот ваш помощник…
— О, да! — ухватилась Альфонсинка, — мосье Антонелли, се тен профессер! Он вам деляит завеем, завеем нови лицо… ту-тафе, новий…
— Это больно, опасно? Я так не выношу физической боли…
— Ничуть!.. Дю-ту!.. Мосье Антонелли имеит золоти рук. Это не опасно, ее не па данжере! Весь бомонд деляит себе нови лицо. Герцогиня ди Реверто, княгиня Липецки, княгиня Тоодоридзе, графиня Чечени, баронесса Шене фон Шенгауз…
Альфонсинка без конца сыпала громкими именами. Это подействовало на Искрицкую успокаивающе.
— В таком случае рискну…
Надо рискнуть, необходимо! Так жалко, так мучительно жалко расставаться с молодостью! Вне красоты и молодости нет успеха, нет жизни, радости, ничего нет для нее, для которой — тело и красота — все!.. Духовные интересы? Она их допускала в теории, но жить ими и только ими — ни за что!.. Вот почему она с ужасом думала о старости… Ведь наступит же когда-нибудь она… Располнеть, превратиться в комическую старуху и смешить публику своей безобразной толщиной? Лучше самоубийство! Лучше вовремя уйти со сцены, с подмостков не только опереточных, но и житейских…