— Може, пану ротмистру, — она упорно звала его ротмистром, невзирая на две скромные унтер-офицерские нашивки, — запалить лямпу, юж цемно?
— Спасибо, пани Войцехович, я ухожу.
— На спацер?
— Да, хочу пройтись немного.
— А… — это «а» вышло чисто по-женски, неопределенно и мило.
И вся она показалась Загорскому интересной и милой в этих сумерках. Две недели живет он бок о бок с нею, поздно возвращаясь из штаба, слышит, идя через сенца, ее сонное дыхание, и все как-то не замечает в ней женщины. А сейчас, сейчас он вспомнил, как дрожит ее грудь под мягкими складками дешевой, такой «провинциальной» материи. Вспомнил белую шею, переходящую в твердый и чистый затылок с мягким пушком светло-золотистых волос. Он подошел к ней. Она стояла не шевельнувшись, опустив голову.
— О чем думает пани Войцеховйч?
— Так… — вздохнула.
— О муже? Он вернется…
— Когда-нибудь вернется…