Остается грим.
Подсев к маленькому зеркальцу, оправленному в кожу и вынутому из дорожного несессера, он занялся наклеиванием усов. Это напоминало ему участие в одном великосветском спектакле, где он играл телеграфиста в чеховской свадьбе… Хватился в последнюю минуту, — не было форменного сюртука. Выручил Загорского один желтый кирасир, давший свой вицмундир. Сняли погоны, и обшитый желтыми кантами кирасирский вицмундир сошел за сюртук чеховского телеграфиста…
3. ПОЛОЖЕНИЕ СТАНОВИТСЯ СЕРЬЕЗНЫМ
Елена Матвеевна ликовала. Сдержанно, спокойно, с достоинством, — бурные проявления всегда были чужды ее натуре, — но ликовала.
Соперница или, выражаясь более прозаически, «конкурентка», — да оно и ближе подходит ко всему этому переплету взаимоотношений, — выведена из строя. И, пожалуй, надолго. Очень надолго, если не навсегда.
Хачатуров — опять у ее ног преданной собакою. И теперь уже нераздельно. Теперь Аршак Давыдовйч никому не посылает чудовищных корзин, никому не подносит бриллиантов. Теперь он — ее раб, и только ее…
Даже Лихолетьеву, презиравшую всякие «сантименты», даже ее удивило, с каким легким сердцем поспешил отвернуться Аршак Давыдовйч от Искрицкой, ставшей уродом.
Елена Матвеевна спросила, глядя пустыми, холодными, прозрачными глазами куда-то поверх носатого человека с мертвыми, бледными, как у трупа, веками:
— Скажите, вам не жаль ее… этой женщины?
— Как это — жаль?