Вовка, к большому удовольствию Арканцева, оказался «многогранным», а следовательно, нужным и полезным, и — это выяснялось все более и более — прямо необходимым.
5. «ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ ОБОЛЬСТИТЕЛЬ»
Растерянная, твердой почвы не чуя под собою, — какая уж тут твердая почва! — оставила Барб кабинет своего сановного кузена. Выйдя на улицу, растерялась еще больше… Солнечный день, снует кругом толпа, и конная, и пешая, и мчащаяся на моторах, — но до чего все это чужое, далекое.
Или никогда не было своим, близким, или за целый год оторванности своей она успела отвыкнуть.
Ей все равно… До того все равно, — даже не взглянула к себе на Фонтанку, в свой особняк.
Зачем? Эти анфилады комнат с мебелью в чехлах, задернутые марлей картины, эта остановившаяся жизнь — все это способно ее охватить еще более мучительной тоскою.
Да, тоскою. Она места себе не находит, как неприкаянная. Так оно и есть — неприкаянная.
И она идет, синеокая Барб. Идет с «пустыми» глазами, никого не видя, не замечая.
Но этот шумный, безостановочный людской хаос замечает ее. Да и нельзя пройти мимо. В Петербурге даже теперь, в дни этой кровавой разрухи, когда, что ни шаг, — женщина в трауре по мужу, отцу, сыну, любовнику, все равно, — даже теперь обращала внимание Барб своим полумонашеским видом, и главное, — в этом не было ничего гнетуще-мрачного, тяжелого.
Изящный черный туалет, гладкий, но не настолько гладкий, чтоб казаться аскетическим, и небольшой черный, со вкусом, переливающий мягкими складками берет.