Мисаил Григорьевич засопел, выбивая дробь пальцами по письменному столу, за которым решались многомиллионные дела, аферы и «комбинации».
— А зачем же ты говорила, что обожаешь меня, влюблена? Питаешь самые нежные чувства?
— Я и теперь это скажу! Я действительно считаю тебя гениальным, преклоняюсь пред тобой и буду преклоняться. Ты великий человек, быть может, единственный не только в России, но и в Европе…
— Так в чем же дело, в чем же дело? — перебил Железноградов.
— А в том, Мисаил, что ты — не мужчина! Ты вечно занят, хлопочешь, нервничаешь, мечешься, вся твоя сила уходит на осуществление твоих грандиозных проектов и там еще не знаю чего. А для меня ничего не остается. Ты посмотри на меня, какая я есть! Посмотри, разве я могу жить монахиней?..
Мисаил Григорьевич окинул взглядом необъятную фигуру жены здоровенной, кровь с молоком бабы и решил, что действительно, Сильфида ни в монахини, ни в подвижницы не годится. Смягчившийся, он, помолчав, примирение спросил:
— Но почему твой выбор остановился на нем?
— Почему? Разве женщину спрашивают — почему? Он умеет любить… он умеет ласкать… Он так изобретателен…
— Профессионал, черт возьми…
— Не будь злым, дорогой, это тебе не идет! В тебе говорит зависть самца. Будь выше этого.