— Представь, мы даже познакомились. Вернее, возобновили наше утерянное знакомство. Ведь я ее знал ребенком. Помнишь? И мы так мило провели часок, уйдя целиком в воспоминания моей мятежной юности и детства княжны.
— Но почему ты не смотришь мне в глаза? Или твои воспоминания так игривы? Но это меня не касается. К делу!..
— Юнгшиллер заехал за нею, и они отправились обедать к Елене Матвеевне.
— К Елене Матвеевне, — соображал Арканцев, разглаживая свои душистые, каштановые баки, — это весьма и весьма любопытно. Ты мне принес ценное сведение. Жаль, что ушел Тамбовцев, но ничего, я не дам ему вернуться домой и позвоню. Скоро, очень скоро вся эта милая тесная компания…
11. ПОД ДУЛОМ БРАУНИНГА
Вовка посидел еще у Леонида Евгеньевича.
Арканцев, с виду сухой, прозаический, — да он и был таким по натуре, — любил, однако, живопись. Уже много лет собирал картины, покупая их и за границею, и в Петербурге, то «по случаю», то на аукционах, то у антикваров.
Вот и сейчас похвастал «ассирийцу» новым приобретением. Небольшой портрет красивой, с удлиненным личиком дамы, одетой и причесанной по моде двадцатых годов. Покатые, обнаженные плечи. Волосы, двумя густыми, черными и гладкими крыльями, идущие от прямого пробора, закрывают виски и уши.
— Очаровательный этюд! — восхищался Арканцев. — Лицо как написано! Плечи! Этот холодной синевою отливающий тон тела брюнетки! Кто эта неизвестная? Пожалуй, одной рукой писала нежные и сентиментальные «биеду», а другой — хлестала по щекам крепостных девок. Пастораль уживалась с грубой жестокостью. Кто бы это могла быть? Не этюд ли это Брюллова к его знаменитому портрету Волконской?
— Возможно, — согласился Вовка, — хотя, насколько мне помнится, Волконская на портрете гораздо смуглее. Однако мне пора, — спохватился «ассириец», вставая. — Я тебе больше не нужен?